— Не стоит, монсеньор. Благодарность заслуживают те люди, которые заплатили деньги, — сказал я, чувствуя себя неловко, оказавшись в центре внимания. Это был мой единственный вклад в застольную беседу, потому что потом они заговорили о внутренней политике Ватикана.
В двенадцать мы отправились спать, и я заснул, пока Конрад разглагольствовал о Сикстинской капелле. Об искусстве можно поговорить завтра.
Суббота
По идее, этот день должен был быть поспокойнее. Но только по идее. Я до сих пор переваривал вчерашнее и нервничал по поводу Конрада и Алексея. Они оба ходили на выставку Караваджо, но Антонов исчез в ту самую минуту, как мы вошли в Квиринал.
— Где Алексей? — спросил я.
— Он нам не нянька. Человек, как и мы, пришел посмотреть выставку. Ну и пусть смотрит, — слегка раздраженно ответил Конрад.
Мы обошли выставочные залы, и экспозиция оказалась впечатляющей. Я был захвачен мастерством Караваджо. Этот человек действительно умел вдохнуть жизнь в свои творения — в отличие от меня. Мои работы топорны (и это я еще снисходителен к себе). Да, топорны и плоски. Он доходил до крайности, рисуя образы, он издевался над ними, но какой результат! Человек из Ватикана был прав: я более-менее нормально использую пространство и свет, но это несравнимо с Караваджо. Мне потребуются годы, а, может, и целая жизнь, чтобы хоть на йоту приблизится к его мастерству.
Мы сидели в ресторанчике рядом с музеем. Я почти все время молчал, пока Конрад говорил о Римском форуме и Рынке Траяна. Внезапно он прервал рассказ:
— Тебе скучно со мной?
— Вовсе нет. Извини. Я отвлекся.
— Всё думаешь о Репине? — рявкнул он. — Честно говоря, вчера, увидев, что ты снова рисуешь, я решил, что мы уже пережили эту проблему.
— А? НЕТ! При чем здесь это? Я думаю, что мне никогда, даже отдаленно, не достичь уровня Караваджо. Тот человек был прав. Мне нужны годы практики, и даже тогда все, что я напишу, будет не больше, чем любительскими потугами зануды, который более-менее умеет рисовать.
— Никто не требует, чтобы ты писал, как Караваджо или кто-то еще. Тебе нужно найти твой собственный стиль.
— Мне? Стиль? Посмотри хорошенько, что я рисую. Собак, детей и женщин за чаепитием. Что дальше? Керамика и цветы? Лучше не отвечай, — сказал я сухо.
— Я не считаю тебя скучным. У тебя чистый взгляд на мир. Жизнь Караваджо нельзя назвать примером чистоты, и конец его жизни был очень печален. Я не понимаю, откуда вдруг у тебя появилась идея, что художник должен жить в постоянной встряске. У тебя мирная натура. Не представляю тебя мотающимся по тавернам — ладно, в наше время по барам — затевающим драки и напивающимся до потери сознания. Может, ты хочешь поэкспериментировать с наркотиками, чтобы достичь «глубины восприятия»? Просто делай, что любишь, и если это нравится кому-нибудь — хорошо, а если нет, то это их проблема, а не твоя, — раздраженно сказал он.
— Конрад, я рисую потому, что люблю это, и потому, что так я чувствую себя живым, а не оттого, что умею.
— Может, ты станешь мне говорить, что Фра Анджелико был скучным? Или Иоганн Себастьян Бах? Он всю жизнь прожил со своей женой, имел несколько детей и не ввязывался в неприятности. Почему в наше время всё обязательно должно быть мрачным и депрессивным, чтобы считаться настоящим искусством? Что это, цинизм? Люди либо ведут себя, как эгоистичные дети с золотой кредитной карточкой в бумажнике, либо впадают в абсолютную депрессию, считая, что на свете не осталось ничего хорошего, и позволяют пустоте управлять своей жизнью. Все ищут развлечений и хотят быстрого эффекта, неважно, позитивного или негативного — это давно не имеет значения. Не общество, а стадо леммингов! — взорвался он. Я, как обычно, молчал.
— Рисуй и ни о чем не думай. Просто рисуй. Это правда, что тебе нужно больше практиковаться, гораздо больше, но не по тем причинам, что ты думаешь. С техникой у тебя все в порядке. А отлыниваешь ты, потому что боишься увидеть что-то внутри себя, и не надо прикрываться Репиным, потому что мы оба знаем, что это ложь. Я не отрицаю, что какие-то подвижки есть, но ты даже не начал раздвигать свои границы. Переход от изображения собак к изображению женщин — определенно, прогресс, и это меньше, чем за шесть месяцев! Иногда ты бесишь своей… пассивностью.
— Ты банкир, а не художественный критик. Не помню, чтобы я просил тебя делать из меня художника! Это была не моя идея — я свою жизнь представлял иначе! — горячо воскликнул я.
— Конечно, нет. Ты скорее себе руки отрежешь, чем посмотришь в глаза своим страхам. Самопознание — неприятная вещь. Я знаю. Возможно, тебе стоит поработать пару месяцев в бухгалтерии, тогда ты поймешь, действительно ли такая работа тебе подходит.
«Черт! Нет!» — подумал я.
— Я даже не знаю, что мне делать с тем чистым холстом, дома, — сказал я, глядя ему в глаза.
— Попробуй хотя бы раз в жизни не быть рациональным. Просто чувствуй и дай своим эмоциям (а не их обдуманному отражению) перейти на холст. С твоим виденьем мира все в порядке.
