— Почему ты пьешь так много таблеток?
Странный вопрос.
— У меня дважды останавливалось сердце во время комы, вызванной травмой головы, а позже состояние ухудшилось из-за недоразумения с лекарствами, и в результате развилась стабильная стенокардия. Доктор считает, что у меня и до этого было больное сердце, но это оставалось незамеченным до тех пор, пока меня не прооперировали. Никто и не подозревал, что у девятнадцатилетнего может быть слабое сердце. Мне следует избегать стрессовых ситуаций.
— Недоразумение с лекарствами?
— Кое-кто хотел пошутить, подмешав матамфетамин в мой напиток, и случилось это меньше чем через три месяца после первого сердечного приступа. Немного, но мне надолго прописали постельный режим.
— Что случилось в Буэнос-Айресе? Между тобой и Линторффом? Ты сказал, что хотел уйти от него.
— Ничего, — я ковырял еду в тарелке.
— Скажи мне.
— Я не хочу об этом вспоминать. Пожалуйста. Вы и так уже слишком много знаете.
— Почему ты хотел уйти от него? — с угрожающим нажимом настаивал он.
— Нервничал из-за обстановки. Я не привык к такой жизни, какую он ведет; все эти важные люди вокруг напрягали меня. Я скучал по дому, боялся нового, меня пугала его одержимость. Он подавлял меня… и я чувствовал себя в ловушке. Конрад — суровый человек и не приемлет никаких хитростей и игры. Ты всегда должен помнить свое место, — объяснял я, не сознавая, что делаю, пока последние слова не сорвались у меня с языка.
— Когда он впервые жестоко обошелся с тобой? — спросил Репин, на этот раз спокойно.
— В Венеции. Он ударил меня, когда решил, что Федерико — мой любовник. Заявил, что я — шлюха и охочусь за его деньгами. Сейчас-то я могу его понять. Из-за его богатства людям всегда что-нибудь от него надо. Еще я получил несколько пощечин за недостойное поведение и неуважение. Но это было давно. Уже больше года назад.
— Что произошло в Буэнос-Айресе?
— Я… я опасался его жестокого характера и скачков настроения. В Аргентине мне стало казаться, что это была не любовь, а увлечение. Я начал бояться, что он убьет меня, если я сделаю что-нибудь неправильно, потому что он очень остро реагирует на любой вызов. За день или два до моего предполагаемого возвращения в Цюрих я решил порвать с ним, но он приехал за мной. Он купил мою квартиру и книжный магазин, где я работал, и выкинул меня и из дома, и с работы. Угрожал, что навредит людям, которые мне не безразличны.
— Этого достаточно, чтобы испугаться. У тебя чуть не случилась истерика, когда я сказал, что ты останешься здесь, и это не из-за меня, а по милости Линторффа. Он насиловал тебя? — буднично спросил он. Я в ужасе вскинул на него глаза, вспомнив ту давнюю ночь, потом быстро отвернулся, чтобы скрыть боль, стыд и страх.
— Понятно. Стандартная процедура. Я был прав, оставив тебя здесь. Прекрати играть с едой и ешь.
— Ваш человек сказал, что я здесь на целую неделю, — сказал я, механически отправляя кусок в рот, хотя пища сейчас вызывала у меня отвращение.
— Приблизительно. Мы с Линторффом должны договориться по поводу тебя.
— Я не предмет мебели, который по своей прихоти двигают туда-сюда! — невольно вырвалось у меня. Вот дурак! Зачем я его злю?!
— Я не могу закрыть глаза на то, как он с тобой обращается. Распускать руки неприемлемо. Бить тебя — все равно, что бить ребенка. Вот сам посмотри: я велел тебе есть, и ты безропотно подчинился. Нормальный парень твоего возраста огрызнулся бы на меня или посоветовал не лезть не в свое дело.
Репин — поборник морали и нравственности? Должно быть, я попал в другое измерение.
— Вы тоже далеко не образец любви и всепрощения, — сказал я, стиснув зубы.
— Считаешь, я аморален? Мне прекрасно известно, кто я, но жестоко обращаться со своим любовником — это отвратительно, особенно с таким, как ты. Линторфф держит тебя взаперти, грубо обращается, а ты всё твердишь, что любишь его? Никогда не видел столь терпеливого человека. Это чудо, что ты до сих пор рисуешь.
— Не смейте так говорить о нем! Да, у нас были проблемы в начале. Но все изменилось. Он любящий, заботливый и великодушный, он терпит мои болезни, поддерживает меня, несмотря на то, что мои картины — это хлам.
— Почему же тогда ты так боишься, что он узнает о нашем телефонном разговоре? Ты ведь не сказал ему, что я звонил и ты разрешил мне звонить еще.
— Потому что я предаю его, разговаривая с его худшим врагом. Я — полный идиот!
— Но ведь любовь прощает всё, разве нет?
Я не ответил на насмешку. С меня хватит его игр. Теперь я понимаю, почему Конрад так ненавидит людей, играющих чувствами других.
Повисла тишина, я тоскливо ковырял мясо на тарелке. Через некоторое время пришел этот громила, Обломов, с телефоном в руке и что-то по-русски сказал Репину.
— Прости. Дела, — коротко извинился он и оставил меня… с Обломовым. Монстр уселся за стол и стал меня изучать. Хочется ему — пожалуйста, пусть смотрит.
— Ты, небось, и понятия не имеешь, в каком мы оказались дерьме?
— Я? Чем я виноват, что ваш босс ведет себя, как маленький ребенок, которому не дали конфету. Это он украл меня, чтобы настоять на своем.
