Несколько дней назад начался семестр в университете. Хайндрик остался моим телохранителем, хотя необходимость в этом отпала. Мы больше не воюем с Репиным. Думаю, Константин прав: Хайндрик сейчас работает тюремщиком — он вынужден следить за тем, чтобы я ни на дюйм не двигался с отведенного мне в этом мире места, потому что на самом деле мне уже больше ничего не угрожает.
Я принес в студию большинство летних работ, и мои соученицы немедленно столпились вокруг, желая на них посмотреть. Мастеру Остерманну пришлось их шугануть, чтобы самому оценить мою работу. Жена Ван Бреды сразу же возжелала купить одну из акварелей, а за ней — и остальные женщины. Они, как дети, стали в шутку спорить между собой и подняли страшный гвалт.
— Леди, нельзя же так! — обругал их Остерманн. — Пожалуйста, тише, мы не на распродаже в Блумингдейл. — Женщины весело рассмеялись. — Если Гунтрам согласен, я могу отобрать несколько его работ. Хороших, а не тех, на которые он извел бумагу в попытке убедить меня, что прилежно работал. — Смех стал громче, а я покраснел. — Мы можем устроить аукцион, только для студентов студии, скажем, на следующей неделе. Близится зима, и мне надо пополнить свои запасы орешков, — пошутил он.
Я был вынужден согласиться на эту безумную затею, поскольку женщинам в студии она пришлась по душе. Остерманн выбрал около полутора десятков акварелей и рисунков графитинтом и рассердился, когда я не захотел отдать ему картину с женщиной и ребенком, мотивировав тем, что она испорчена кляксами. На самом деле по каким-то необъяснимым причинам я был убежден, что она должна принадлежать Конраду.
Вчера состоялась их вечеринка-аукцион. Я в это время сидел в своем углу и рисовал, потому что их шумная болтовня действовала на нервы. Остерманну не стоило давать им шампанское вместо чая.
— Вот, Гунтрам. Не так уж и плохо, — Остерманн отвлек меня от работы над портретом Мари Амели, в этот момент я был занят ее волосами. — Она тоже недурна, но лучше удели внимание столу. Ощущение грубости древесины еще не достигнуто. Ты можешь лучше, — сказал он, протягивая пухлый конверт.
Я открыл его и увидел деньги.
— Что это?
— Твоя часть выручки. Я беру только наличные. 22 452 франка. Та, что с коровой, реально угарная. Не подозревал, что в тебе такое есть. Почти десять тысяч франков. Пойдем, а то твой человек сейчас заснет стоя.
— Эта корова должны была отправиться в мусор! — шокировано воскликнул я. Разве она не осталась у Алексея?
— Ты ненормальный? Я бы сам ее купил, если бы сегодня не выполнял функции аукционера. Она стала приятным сюрпризом — обычно ты так серьезен… Восхитительное уродство!
Я положил конверт с деньгами в рюкзак, не зная, что с ними делать дальше. Может быть, стоит последовать совету Хайндрика — открыть собственный счет. В каком-нибудь банке, не имеющем отношения к империи Линторффов.
Я должен с ним поговорить. Сейчас девять вечера. Может быть, где-то там, где он находится, у него сейчас свободное время, если только он не на деловом ужине или встрече с партерами. Это было бы логично, разве нет? Я изменил ему, и мы можем считать сезон неверности официально открытым.
Достав мобильник, я в сотый раз написал: «Можно с тобой поговорить?»
У него заняло полчаса ответить мне.
«НЕТ».
Вот и пообщались…
Не знаю, какого лешего я тут делаю! Прошло уже десять дней, как мы вернулись в Цюрих. Если он хочет расстаться, и у него не хватает смелости сказать это мне в глаза, мог бы передать через Монику. Возможно, мне надо взять дело в свои руки. В Буэнос-Айрес я вернуться не могу. Мне больше нечего там делать. Можно уехать куда-нибудь в Европу или в Штаты… Я мог бы найти работу и начать все заново. Мне почти двадцать два, и я привык трудиться. Вряд ли это будет так уж сложно. Совершенно ясно, что он не простит меня.
Телефон зазвонил, и я ринулся отвечать, не поглядев на экран.
— Конрад?
— Не совсем то, что я ожидал услышать, но нужно привыкать.
— Извини, Константин. Я ждал его звонка.
— Хотел узнать, как ты поживаешь. Все хорошо?
— Константин, нам не стоит разговаривать. А суть такова, что Конрад полностью игнорирует меня из-за того, что я тебя поцеловал. Прости.
Почему я всегда вываливаю этому человеку всю правду и болтаю с ним, как со старым приятелем?
— Ты рассказал ему? Гунтрам, искренность — это то, чего все ждут от отношений, но избегают любой ценой. Честно говоря, это был глупый поступок, милый.
— Было бы хуже, если б Конрад узнал об этом от кого-либо другого. Он очень сердит. Разгневан. Не разговаривает со мной. Не думаю, что он когда-нибудь простит меня. На этот раз я все испортил окончательно.
— Если тебе нужно куда-нибудь уехать, чтобы подумать, можешь пожить в одном из моих домов. Просто скажи мне, и кто-нибудь тебя заберет.
— Это еще хуже. Нет, спасибо. Мы должны разобраться сами. Если ты вмешаешься, он обозлится на тебя.
— Скорее всего, но я сталкивался с его гневом и раньше, переживу. Береги себя и не стесняйся, звони, если ситуация обострится.
— Хорошо. Спасибо тебе. До свиданья.
— До скорого, Гунтрам. Я буду звонить снова — я беспокоюсь о тебе.
