— Остерманн причисляет тебя к гиперреалистам? Странно. Я бы поместил тебя где-нибудь рядом с прерафаэлитами, но с другой тематикой, более современной и соответствующей нашему времени. Ты никогда не будешь гиперреалистом, потому что хотя ты и обладаешь фотографическим качеством, в твоих работах присутствует легкое искажение перспективы, своеобразное использование света, пространства, особенная композиция, что придает им оригинальность, но я могу ошибаться, и твои работы не имеют особой ценности. Я уже не так очарован ими, как раньше.
Не самый сильный его удар, но все равно меня задели эти слова. Я не ответил, потому что ублюдка бесит, когда его игнорируют. Мне следовало бы взять несколько уроков у его матери. Оказывается, этот гад знает об искусстве больше, чем обычно показывает. Остерманн и его друзья отнесли меня в эту категорию после яростных продолжительных споров.
Мы закончили обедать, и он оставил меня в покое. Я отправился в галерею на втором этаже посмотреть рисунки Бронзино и сделать несколько набросков. Как жаль, что я никогда не увижу их снова, потому что Линторфф никогда не приезжает сюда.
— Здравствуй, Гунтрам, — поприветствовал меня кардинал Д'Аннунцио. Он был одет, как обычный священник. Я преклонил колено и поцеловал его кольцо.
— Ваше Высокопреосвященство.
Он потрепал меня по голове и пожал руку.
— Дай-ка мне посмотреть, что ты делал. — Он принялся перелистывать страницы. — Неплохо, совсем неплохо, но мрачнее и глубже, чем прежде.
— Я становлюсь старше, Ваше Высокопреосвященство.
— Как все мы, — хихикнул он. — У меня внизу есть для тебя несговорчивый покупатель. Я бегаю за ним с идеей написать его портрет уже больше семи лет. Он отказывается. На тебя он согласился только потому, что увидел твои картины и уверился, что в них есть что-то возвышенное, особенно в том, как ты изображаешь детей. Он считает идею с портретом пустой тратой времени и денег. Не хочет позировать. Хорошо, если он хотя бы даст тебе фотографии. Он сейчас с герцогом. Бог вдохновил Линторффа, и он начал рассказывать кардиналу о том, сколько денег ты собрал для благотворительности, и о твоей работе в Аргентине. Думаю, герцог уже немного успокоил его. Давай, бери свои принадлежности, и поглядим, что из этого выйдет.
— У меня с собой все, что нужно. Я только познакомлюсь с ним, возможно, сделаю несколько эскизов и выясню у него, что он хочет. Рашкуль. Им я работаю быстрее, но, наверное, стоит сходить за большим альбомом, чтобы выглядеть более профессионально, — пробормотал я.
— Принеси папку, которую я просил сделать Остерманна, — скомандовал Д'Аннунцио.
Да, папка-брошюра. Почему он хочет посмотреть на мои старые акварели, рисунки и незаконченные работы масляными красками, вне моего разумения. Хотя они все вполне подходят для того, чтобы показывать их священнику. Ничего скандального… Ну да, у меня очень пуританский стиль. Я пошел за папкой и остальными вещами.
Все трое уже сидели в «комнате для рисования», на самом деле очень хорошо освещенной. Кардинал Риги, мужчина лет около семидесяти, выглядел недовольным. Позже я выяснил, что он всю жизнь работал миссионером, сотрудничая с «Движением священников стран третьего мира», и в Риме ему не нравилось.
— Подойди сюда, Гунтрам. Дай мне папку, и мы отпустим тебя работать. Риги, это художник, о котором я тебе говорил, — Д'Аннунцио забрал у меня папку и, в точности как он проделал это с Алексеем в прошлый раз, сунул ее подержать Линторффу. Увидев на лице герцога едва скрываемое раздражение, я едва держал смешок.
Мы с Риги остались одни. Пора изобразить профессионала.
— Нет ли у Его Высокопреосвященства каких-либо пожеланий по поводу портрета?
— Я не знаю. Вы здесь художник.
— Понимаю. Есть ли что-нибудь, что вы хотите увидеть на портрете — чётки, молитвенник?
— Делайте как можно проще.
— Ясно. Где Его Высокопреосвященство жили перед приездом в Рим?
— Я служил в Гондурасе, Сальвадоре и Гватемале, в основном в горячих точках.
— Я тоже раньше работал в нищих кварталах, но теперь вынужден сидеть за мольбертом, собирая для них деньги. Герцог никогда не разрешит мне вернуться туда. Я чувствую себя бесполезным.
— Вы действительно работали в трущобах? — с большим сомнением спросил он.
— Да. С пятнадцати до девятнадцати лет, потом всё закончилось. Я помогал учить детей, и, можно сказать, что они-то и были моими первыми покупателями, и до сих пор лучшими. Я рисовал им карточки для чтения и иллюстрации к сказкам, — объяснил я кардиналу. Он заметно расслабился. — Здоровье не позволяет мне больше этим заниматься, но мне этого не хватает.
— Знаю, это тяжело. Я не поверил Д'Аннунцио, когда он рассказал мне о вас, но меня удивило, что вы нарисовали этого священника и детей, так точно передав нищету и в то же самое время, счастье некоторых детей. Жаль, что они слишком быстро вырастут.
