— Я рисовал их по памяти. Это реальные дети. Хотел послать картину отцу Патрисио, но он сказал, что этим я потакаю его тщеславию. Так что я ее продал в частные руки в конце 2005 года, и он получил деньги от продажи. Он с удовольствием использовал их на перестройку и расширение школы.
Риги постепенно успокоился, если уместно так говорить, и начал рассказывать о себе. Ему посчастливилось быть знакомым с самим Епископом Ромеро (8) и многими другими. Я принялся зарисовывать его туловище, особое внимание уделяя рукам.
— Я разве не должен позировать? — спросил он.
— Оставаться неподвижным? Нет. Не беспокойтесь, я привык работать с детьми и животными. Я смотрю, запоминаю изображение, а потом проверяю, все ли точно. — Он удивленно взглянул на меня. — Ох, простите, неудачно сказал. Я не хотел проявить неуважение, Ваше Высокопреосвященство.
Риги засмеялся:
— Люди в моем возрасте порой впадают в детство, но я надеялся, что со мной это произойдет только через несколько лет. Хотите посмотреть снимки?
— Да, было бы хорошо, если бы вы дали мне фотографии для дальнейшей работы.
— Здесь официальная фотография, а это мой личный фотоальбом. Д'Аннунцио заставил меня взять его и показать вам.
— Спасибо, — поблагодарил я, принимая у него альбом; там были снимки с его миссионерских времен, изображения других священников. — Я не буду забирать его, но хотел бы, чтобы вы рассказали мне о некоторых из них. Возможно, что-то можно будет использовать на портрете.
— Разве вам не полагается следовать канонам?
— Да, и я потом займусь монотонной частью работы, но сейчас мне интересны другие стороны вашей жизни. В итоге все это сыграет свою роль, — сказал я, занявшись разглядыванием альбома.
— Гунтрам, дорогой, ты невозможен, — воскликнула Элизабетта, напугав меня. Увлекшись альбомом, я не заметил, как она пришла. — Уже больше пяти, ты предложил что-нибудь Его Высокопреосвященству? Пришлось самой спасать его от тебя. Ты тоже должен идти, нам сейчас подадут чай в гостиную.
— Прошу прощения. Я не сознавал, сколько прошло времени. Нельзя мне остаться здесь? Хотелось бы досмотреть и вернуть фотографии.
— Милый, ты знаешь, что Конрад расстроится. Он послал меня за тобой. Пойдем, выпьешь чаю, съешь что-нибудь и тогда можешь снова сбежать работать. Это займет не больше получаса.
— Честно говоря, мне не хочется идти.
— Гунтрам, мне известно, что мой племянник сделал на этот раз. Господь свидетель, сколько мне пришлось вытерпеть от моего последнего мужа. Все Линторффы одинаковы: они становятся полными идиотами, когда дело касается их желаний. Конрад — самый яркий представитель своей семьи. Попытайся простить его, хотя бы ради детей, — мягко уговаривала она меня.
— Я не могу. Это гораздо серьезней, — тихо ответил я. Она поцеловала меня в лоб.
— Как знаешь, дорогой. Ты — самое лучшее, что случалось с моим ненормальным племянником. Если тебе нужно все обдумать, ты всегда можешь приехать ко мне в Цолликон,(9) — она ласково улыбнулась.
— Спасибо, Элизабетта. Вы очень добры.
— А сейчас потарапливайся, — она снова вернулась к командирскому тону. Оно и понятно — ей приходилось иметь дело с ее сыновьями и вдобавок ещё и с Линторффом. — Помой руки. Они все в угле. Думала, больше никогда этого не скажу, — рассмеялась она, и я — за ней.
В гостиной я пошел прямо к Каролине и Гандини и пил чай с ними. Линторфф, Риги и Д'Аннунцио спорили о чем-то, и я не обращал на них внимания. Закончив с чаем, я извинился перед дамами и ушел рисовать.
Через некоторое время в комнату заглянул дворецкий и сказал мне идти в столовую. В столовой я сел за дальний угол стола, рядом с Д'Аннунцио, и он целый вечер расспрашивал меня о портрете. В итоге я согласился показать ему то, что успел сделать. Он также заинтересовался некоторыми работами, которые увидел в папке.
— Удалось вам уговорить герцога одолжить вам картины для выставки?
— Невозможный человек! Он не хочет, что бы я ни говорил. Я пытаюсь уломать его последние два года, даже предложил заплатить за страхование, но он так и не согласился. Он дорожит своей частной жизнью и считает, что, выставляя картины, привлечет к себе внимание. Он не застенчив, но терпеть не может любую публичность, — пожаловался мне Д'Аннунцио.
— Действительно, жаль. Я обнаружил наверху поразительные вещи. Люди должны получить возможность увидеть их.
— Он не позволяет их сфотографировать, даже при условии, что мы напишем, что это из «частной коллекции». Возможно, ты сможешь его уговорить.
— Я? Я всего лишь воспитатель его детей. Ничего больше. Он и слушать меня не будет. Попытайте счастья с Остерманном. Он успешно проворачивает разные дела.
— Я предложил купить две твои работы, но он отказался брать деньги. Он хочет заплатить за них и преподнести их в дар Церкви, если я считаю их ценными. Я, разумеется, отказался.
— Его семья безгранично уважает Церковь. Он никогда не возьмет у вас платы и мне не позволит. Выберите то, что вам понравилось, Ваше Высокопреосвященство. Это честь для меня, и я смогу говорить, что почти продал картины Ватикану, — слабо улыбаясь, сказал я.
