— Это очень щедро с твоей стороны.
— Остерманн, конечно, будет ворчать, так что вам придется прислать ему одну из своих книг, — я улыбнулся шире, приходя в себя от услышанного: оказывается, Линторфф всерьез считает, что может делать с моими работами всё, что пожелает.
— Я отправлю ему книгу, если он первым не явится ко мне, чтобы удушить за то, что я принял твое предложение, — хихикнул Д'Аннунцио.
— Он хороший менеджер. Если бы не он, я сидел бы на площади, рисуя портреты по 20 евро штука. Даже нет — я бы работал официантом и рисовал на салфетках. Он недавно организовал мне контракт на иллюстрацию сказок.
— Да, я слышал рассуждения Его Светлости об этом. Вряд ли это настолько плохо. У меня сложилось впечатление, что он хотел, чтобы я уговорил тебя не браться за иллюстрирование, а в обмен на это он одолжит мне две картины из своей коллекции.
— Он боится, что работа над книгой вступит в противоречие с моими обязанностями по воспитанию его детей.
— Он обеспокоен, что это может отразиться на твоем здоровье. Он сказал, что два месяца назад ты попал в больницу в Монтрё. Он собирается отправить тебя и детей в деревенский дом на месяц.
— Боюсь, что так. Меня вышлют в другую страну. Я буду работать там.
Держать улыбку на лице становилось труднее. Я огляделся, и мой взгляд наткнулся на взгляд Линторффа, изучающего меня со своего места во главе стола. Я сразу же уткнулся в тарелку, избегая любого зрительного контакта с ним, и молчал остаток вечера.
После ужина мы все перешли в гостиную, и мне было позволено закончить начатое — главным образом, потому что Д'Аннунцио жаждал посмотреть, как я работаю. До сих пор не понимаю, что люди находят интересного в парне с листом бумаги, рашкулем, мелками и ластиком. В одиннадцать вечера все разошлись.
Я отправился в свою спальню, надел пижаму и, сидя на кровати, продолжал рисовать.
Должно быть, меня сморило, потому что на следующее утро я проснулся в постели, укрытый одеялом, альбом и карандаши переместились с кровати на стол. Я не помню, чтобы перекладывал их туда, да еще и аккуратно. Обычно я бросаю их беспорядочной кучкой. Я-то думал, мне это приснилось. Он не имел права это делать. В какой-то момент ночью он пришел ко мне в комнату, я уже спал над своим альбомом, он забрал у меня рисовальные принадлежности, заставил лечь в постель и укрыл одеялом. «Гунтрам, тебе не может всё это нравиться», — прошептал он, ласково погладив меня по щеке. Я повернулся набок, сбрасывая его руку.
В воскресенье утром одна из горничных разбудила меня, сказав, что мне нужно спешить, так как герцог уезжает в Рим через сорок минут. Пришлось срочно бежать в душ, быстро одеваться и собирать вещи. Я надеялся, что он едет в Рим, чтобы заняться какими-то своими делами, и оставит меня в Соборе с одним из телохранителей.
Я ошибался.
Передо мной поставили выбор: либо ехать с Линторффом в Собор Святого Петра, либо оставаться в Сан Капистрано, пока один из телохранителей не отвезет меня в аэропорт.
— Я тоже собираюсь на мессу в половине одиннадцатого. Не имеет смысла распылять ресурсы — брать две машины.
Хотелось закричать, что я не планировал идти на мессу, но это было бесполезно. В последний раз, когда мы были здесь, он тоже ходил на ту же самую службу… на латыни. Проклятье! Если отказаться идти, то он весь час будет читать мне нотацию, а потом она повторится в Цюрихе — уже из уст его духовного наставника, отца Бруно, когда тот придет к нам служить литургию (10) в следующее воскресенье. Нет, спасибо. Мне дорого мое душевное равновесие.
У меня не было выбора, кроме как занять пассажирское место в «скромном» черном БМВ, без телохранителей. Это странно. Мы молчали всю дорогу. Он оставил машину на Пьяцца делла Ровере, и мы в молчании пошли к базилике. Мы без затруднений миновали контроль безопасности и отстояли маленькую очередь перед входом, где, как всегда, охранники заворачивали мужчин, одетых в футболки (сейчас середина июля!) и женщин с непокрытыми волосами.
Мессу служили у Кафедры Святого Петра на латыни. Линторфф сможет следить за ходом службы гораздо лучше, чем я, потому что он получил религиозное образование до Второго Ватиканского собора (11). Я попытался сесть подальше, но заработал его ледяной взгляд и остался рядом с ним.
Самое плохое случилось во время Знака Мира(12). Это было короткое рукопожатие, но моя рука горела до конца службы. Мы оба причастились.
— Можно, я пойду, посмотрю на Пьету? Это займет всего несколько минут, Ваша Светлость, — спросил я его после того, как служба закончилась. Он кивнул в знак согласия.
— Я буду снаружи, на площади. Встретимся там. Мне надо сделать несколько телефонных звонков, — бесстрастно сказал Линторфф и оставил меня посередине центрального коридора, а сам направился к выходу. Его огромная высокая фигура заставляла расступаться группы туристов. Думаю, он мог бы добиться, чтобы швейцарская гвардия у входа отсалютовала ему.
