— Я тоже жалею о том, что было, но отец понял бы меня, это же была его идея.
Линторфф посмотрел на меня, как на ненормального.
— Я про эту чертову картину! Портрет герцогини, который ты написал! Ты унизил мою жену в глазах всех наших друзей! — заорал он.
— Знаю, что портрет плох, но герцогиня вполне узнаваема на нем. Вы сами его одобрили.
— Да не тот! Ты меня за дурака держишь, мальчик?! — рявкнул он так, что я отшатнулся. Стефания начала плакать еще громче.
Я ошарашено глядел на него. У меня нет другой картины с герцогиней. Предыдущие четыре были уничтожены в процессе, вместе с эскизами.
— Другого портрета не существует, сир, — сказал я. В ответ он так сильно ударил меня по лицу, что я не удержался на ногах. Как в Венеции, когда он решил, что я обманываю его с Федерико. Из носа потекла кровь, и я поспешно достал платок, чтобы промокнуть ее.
В комнату вбежал Фридрих, что-то прокричал Линторффу по-немецки и подскочил ко мне, чтобы помочь подняться.
— Я отведу тебя в твою комнату, дитя. Обсудите всё с Его Светлостью завтра, — сказал он.
Герцогиня прекратила рыдать и смотрела на меня со злорадством.
— Нет. Я хочу знать, в чем меня обвиняют. Герцог посмел упомянуть моего отца, — сказал я, глядя на Линторффа с ненавистью.
— Ты нарисовал пасквиль на мою жену и отдал Элизабетте, чтобы она его выставила на аукцион! Ты опозорил наше имя и положение!
— Ничего такого я не рисовал! Я начинал чертов портрет шесть раз! Думаете, я стал бы переводить на эту женщину еще больше материалов? — заорал я.
— Там твоя подпись. На ошейнике чертовой кошки! Ненавижу, когда мне лгут!
Я ужаснулся. Только не то уродство! Его должны были уничтожить! Остерманн сказал, что позаботится об этом!
— Я бросил писать эту картину в декабре, перед Рождеством, и попросил мастера Остерманна ее уничтожить. Он пообещал. Я не собирался ее продавать или выставлять. В этом году я вообще ничего не передал в «Линторфф Фаундейшн», потому что готовился к выставке в Берлине. Портрет писался в качестве упражнения!
— Как тогда она попала на аукцион, и почему Андреас Фолькер заплатил за нее 99 000 франков?
— Я не знаю, честно, — потеряно прошептал я. Герцогиня снова принялась рыдать. — Мадам, я попытаюсь вернуть картину. Это недоразумение, — сказал я, но она зарыдала еще пронзительнее, отчего голова у меня разболелась сильней.
— Мой герцог, вам бы лучше сначала поговорить с организаторами аукциона и его управляющим. Совершенно очевидно, что Гунтрам ничего об этом не знал, — вмешался Фридрих, и Линторфф вроде бы задумался над его предложением.
— Я опозорена! Моя блестящая карьера разрушена за один вечер! Меня считали иконой гламура и стиля, а он нарисовал меня в виде уличной шлюхи. Все наши друзья видели это! Уволь его! Никто из вас мне не помог и не поддержал! Я делала все, чтобы стать своей в этом доме, но вы только плели интриги и строили планы, как бы меня унизить! В Риме, где я жила раньше, люди по-настоящему ценят искусство, — завывала герцогиня.
— Мадам, я поговорю с мистером Фолькером, он вернет мне портрет. Я предложу его купить, — в отчаянии сказал я. — Ему нравится одно полотно с выставки, я отдам его ему, оно стоит в два раза дороже, чем он сегодня заплатил.
— Ты меня ненавидишь и сделаешь все, чтобы испортить мне репутацию! Как жить женщине с испорченной репутацией?! Конрад, прогони его! Сейчас же! Он подлый, с ним опасно оставлять детей!
— Мадам, это несправедливо, и вам лучше поискать свою репутацию на одном из подиумов, где вы ее потеряли! — я разозлился, услышав предположение, что я могу причинить зло малышам. Теперь она глядела на меня с настоящей ненавистью, а не с презрением, какое обычно доставалось от нее нам, слугам.
— Убирайся, де Лиль. Пакуй вещи. Ты уволен. Покинь мой дом сегодня же, — сказал Линторфф.
— Когда я могу попрощаться с детьми? — спросил я, пытаясь справиться с комком в горле.
— Убирайся. Ты не заслужил право быть рядом с ними, — медленно сказал он. — Фридрих пришлет тебе утром вещи. Моника займется финансовой частью.
— Как пожелаете, сир, — я застыл на месте, тщетно пытаясь осознать, что произошло. Он действительно меня уволил? И я никогда больше не увижу моих малышей?
— Пойдем, дитя, герцогу надо подумать. Поговорим завтра, — Фридрих потянул меня за рукав. Я не мог не заметить быструю улыбку триумфа, промелькнувшую на губах герцогини.
Я позволил Фридриху увести себя.
— Будет лучше, если ты не останешься здесь сегодня. Он слишком возбужден, его гордость уязвлена. Поезжай к кому-нибудь из друзей. Позвони Антонову, он вернулся.
— Нет, не хочу мешать им с Жан-Жаком. Поеду в отель.
— Отель — это не для тебя, дитя. Может быть, мне позвонить принцессе?
— НЕТ, она — Линторфф. Не хочу втягивать ее в неприятности с герцогом. Лучше я позвоню Горану, — решил я.
— Хороший выбор. Он предан нам.
Горан, добрый человек, предложил гостить у него, сколько понадобится.
