Остальные последовали за ними, в том числе и Стефания. Элизабетта грациозно опустилась на один из диванов, сделав мне знак сесть рядом с ней, напротив Конрада и Стефании. Остерманн, умный человек, устроился в уголке, подальше ото всех. Я рассматривал узоры на ковре, чувствуя себя крайне неловко.
— Первое. Гунтрам не имеет к этому никакого отношения. Решение отправить обе картины на аукцион приняла я как Президент «Линторфф Фаундейшн». Предвидя, что мы не соберем много денег в этот раз, я попыталась исправить положение.
— Дело не в деньгах, Элизабетта, и ты это знаешь, — проворчал Линторфф.
— Как я сказала, оба портрета невероятно хороши. Большинство наших друзей поздравило меня с хорошим выбором.
— Хороший выбор?! Это уродство! Ужасное и отвратительное. Когда мои юристы закончат с тобой…
— Конрад, уйми свою жену, — ухмыльнулась Элизабетта. — Угрожать — это так… — на ее лице изобразилось отвращение, — как бы это сказать… по-плебейски, — она сморщила нос. Я замер. Она действительно это сказала?
— Стефания, нам не нужен еще один скандал. Пожалуйста, потише, — мягко попросил Линторфф, послав убийственный взгляд Элизабетте.
— «Портрет неизвестной леди с кошкой» — очень качественная работа, — заявил Остерманн. — Многие из моих коллег согласны со мной. В картине схвачена самая суть: пошлость, поправшая традиционные каноны красоты и равновесия. Картина разрушает все, что мы называем классическими элементами, но воссоздает их в новой, уникальной манере. Это очень резкий и едкий взгляд на современное общество, отравленное вечной погоней за удовольствиями. Хотя Гунтрам и просил меня, но картина слишком хороша, чтобы уничтожать ее. Он не собирался ее продавать, поэтому я передал ее в дар Фонду. И я рад, что ее приобрел Андреас Фолькер. Она в хороших руках.
— Я предложу ее выкупить, — тихо сказал я.
— Он не продаст, — сказал Остерманн. — Зачем ему ее продавать, если ты потом отдашь ее женщине, которая ничего не смыслит в искусстве и способна лишь выбрать пару туфель? Чтобы она уничтожила портрет? Нет, он настоящий ценитель искусства.
Линторфф был готов взорваться, но Стефания его опередила:
— Я — селебрити. Многие модельеры добиваются того, чтобы их имена упомянули в моей программе! Я знаю об искусстве больше, чем вы вместе взятые!
— Как вы и сказали, мадам, вы — селебрити. Если вы больше не будете работать на телевидении, через два года никто о вас не вспомнит. Ваша известность краткосрочна, за ней нет серьезной основы. О вас, герцог, лет через сорок никто не вспомнит. Возможно, кто-то прочитает ваше имя в Готском альманахе, но сами вы будете лишь пеплом на кладбище. Но когда люди будут смотреть на эту картину, они узнают, в каком лицемерном, невежественном обществе мы жили. Имя Гунтрама будут помнить через годы. Ваши имена — нет.
— Чепуха! Он — лишь выскочка, который не умеет рисовать, более ничего! Почему мы тратим время на этого старика и его щенка?
— Два портрета кисти Гунтрама уже висят в кардинальской галерее в Ватикане, плюс там находятся еще пять работ. Одну из них в следующем году переведут в постоянную экспозицию. А ему нет и двадцати пяти. Если вы позволите сравнение, мой герцог, он находится на Олимпе.
— Пожалуйста, Рудольф, не надо злить Стефанию — ее собственная карьера в этом возрасте уже закончилась, — вмешалась Элизабетта. — Я только хочу сказать, Конрад, если твоя жена расстроилась, тебе надо поговорить со мной, а не валить все на Гунтрама. Твоя реакция, должно быть, была для него шоком, и я хочу извиниться перед Гунтрамом за то, что не подумала о последствиях своих действий.
— Разумеется, я поговорю с тобой, тетя, — запальчиво пообещал Линторфф. — Остерман, хорошего вам дня, а ты, де Лиль, возвращайся к работе.
— Что?! — взвизгнула Стефания. — Он нарисовал эту хрень!
Элизабетта закрыла глаза:
— Дорогая, первое правило для принцессы — научиться смеяться над собой. Если она этого не умеет, она — не принцесса, — очень серьезно сказала Элизабетта. Я снова испугался. — Рудольф, ты не мог бы подождать меня в машине? Это займет всего пять минут.
— Разумеется, princepessa, — сказал он, поклонившись.
— Минуту, Остерманн, — сказал Линторфф. — Если де Лиль возвращается к своим обязанностям в этом доме, то кое-что нужно изменить. Поскольку весь этот скандал был вашей идеей, тогда вы должны понять мое требование: вы с ним прекращаете любое коммерческое сотрудничество. Де Лиль должен найти себе другого арт-менеджера, если хочет здесь остаться. Это мое условие.
Мне стало очень больно. Остерманн больше, чем учитель или менеджер. Он скорее был моим наставником, но альтернатива — жить, не видя моих малышей. Нет, детей Линторффа. Они не мои, вчера он очень доходчиво мне это продемонстрировал.
— Пожалуйста, доктор Остерманн, поймите меня. Я и раньше говорил, что Карл и Клаус для меня важнее любых картин, — тихо проговорил я.
— Не волнуйся, Гунтрам, я понимаю.
— Оставьте у себя картины, которые сейчас в студии.
— Хорошо. Я пришлю тебе подходящие кандидатуры. Любой арт-дилер будет счастлив иметь с тобой дело.
