— В этом нет необходимости, сэр. Я никогда не собирался рисовать профессионально. Искусство не должно делать людям больно.
— Люди, которым искусство причиняет боль, это не люди, Гунтрам. До свидания, — мягко сказал он и пошел к двери. Мне было так плохо, что я даже не смог сказать ему «до свидания». Когда он закрыл дверь, Элизабетта заговорила:
— Говоришь, вчера был скандал? — она сухо усмехнулась. — Да ты живешь в постоянном скандале с тех пор, как женился на этой женщине! Мы долго терпели твои капризы! Мы согласились принять твой образ жизни, потому что не ты первый, не ты последний! Ты всегда жил по правилам и уважал их, но сейчас твое поведение возмутительно!
— Тетя, уймись!
— Не смей разговаривать со мной таким тоном, мальчик! Я меняла тебе пеленки и вытирала нос! Гунтрам сделал все, что мог, чтобы эту женщину приняли в наш круг! Он умолял Титу, ван дер Лу, ван Бреда и меня приглашать ее на наши встречи. Выполняя твое требование, он потратил на нее весь кредит доверия, заработанный за многие годы! Послушай-ка меня, мальчик. Она — не одна из нас, и ее поведение это доказало. Когда я поговорю с остальными, вас не примут ни в одной порядочной семье. Они даже не придут на день рождения твоих детей! Гунтрам — один из нас и всегда будет, она — нет.
— Я поступаю, как считаю нужным, и ни одна женщина не будет мне указывать, что делать!
— Вот что, Грифон, лучше бы тебе начать пересматривать свое поведение, потому что скоро у тебя земля загорится под ногами. Уезжай с детьми отсюда. Если ты станешь и дальше неуважительно обращаться со своим Консортом, ты будешь изгнан из нашего общества. То, что было вчера — это только предупреждение! — рявкнула она, поднялась из кресла и ушла.
— Возвращайся к своей работе, де Лиль. Дети ждут тебя, — сказал мне Линторфф. Я смотрел на него. — Иди. Мне надо поговорить с герцогиней, — устало повторил он.
Я, как обычно, подчинился, гадая про себя, что имела в виду Элизабетта.
Может быть, Грифон действительно лишь «первый среди равных», как однажды сказал мне Лёвенштайн. Зачем кому-то рисковать жизнью и идти против него ради меня? Элизабетта явно блефовала, но Линторфф воспринял все очень серьезно. Он не хочет, чтобы его детей изгнали из общества.
Я спросил у Фридриха, что Элизабетта имела в виду.
— Она действительно так сказала? Если да, то это очень плохо. Его Светлость может потерять все.
Дневник Фердинанда фон Кляйста
16 мая
Конрад созвал Михаэля, Горана и меня на личную встречу. Я ожидал, что он уже оправился от пятничного афронта, но Конрад до сих пор рассержен. Он долго кричал на нас из-за того, что мы торговались за картину. Михаэлю за свою реплику досталось больше всех. Я до сих пор не могу подавить смех, когда вспоминаю ее. Карл Отто, мой сын, сказал, что это строчка из песни Бритни Спирс.
Когда Конрад закончил свою тираду, в комнате повисло молчание. Я подумал, что ради старой дружбы настало время сказать ему правду, но Горан опередил меня.
— Со всем уважением, мой герцог, вы должны нас выслушать. Я не был на аукционе, но видел портрет. Не буду обсуждать его качество — только подоплеку того, что произошло в тот вечер.
— Павичевич, ты не из нашего круга.
— Я достаточно насмотрелся на него, чтобы знать правила. Семь поколений моей семьи служили Ордену.
— Пожалуйста, Горан. Это должен сделать я, — сказал я, и он кивнул. — Конрад, твой брак стал для нас ушатом холодной воды. Принять Гунтрама нам было легко: он скромен, вежлив, не вмешивается ни в чьи дела и «хорошей породы», как говорит Альберт. Они с Лёвенштайном заступались за Гунтрама. Парень знал свое место, относился к нам с уважением и никогда не сказал ни одного неуместного слова. Он благоприятно воздействовал на тебя. Наши правила не говорят, какого пола должен быть Консорт, они лишь гласят, что к ней или к нему нужно относиться с глубочайшим уважением, поскольку Консорт отвечает за следующее поколение.
— Мы с готовностью поддержали твою войну с Репиным за него. Никакие мафиозные подонки не будут нам указывать, что делать, — добавил Горан. Михаэль кивнул, соглашаясь с ним.
— С тех пор, как ты с ним порвал, с тобой стало невозможно иметь дело. Действительно невозможно. Ты лишился здравого смысла и умения держать себя в руках, — заметил я, ожидая взрыва, но его не последовало. Хорошо. — Я очень рад, что Элизабетта фон Линторфф привлекла твое внимание к проблеме.
