— Могу представить, в какой обстановке оно писалось. Либо вы, либо один из ваших людей держали пистолет у его виска, не так ли? Вы ему угрожали, что убьете меня. Иначе бы он не написал такого. Я не верю ничему, что там про вас написано! — крикнул я. — Вы — отвратительный монстр и будете вечно гореть в аду!
— С тех пор, как ты бросил меня, я уже и так в аду, — пробормотал он, обхватив лоб левой рукой и закрыв пальцами глаза, словно безмерно устал. Это сработало бы много лет назад, Линторфф, но теперь я не куплюсь на твои крокодильи слезы. — Почему ты никак не простишь меня? Я знаю, что ты не хочешь жить со мной так, как раньше, но немного доброты с твоей стороны могло бы смягчить мое наказание, Гунтрам. Я прошу всего лишь о перемирии на твоих условиях. Эта безмолвная война между нами убивает меня, медленно и болезненно.
— У герцога есть все, чтобы начать новую жизнь — прекрасная жена и двое чудесных детей, тогда как мне даже не позволено уйти и попытаться заново собрать свою жизнь из обломков. Подпишите документы, примите мое увольнение, и считайте, что мы помирились.
Я пошел к двери, но он оказался быстрее — схватил меня за руку и грубо дернул, разворачивая к себе лицом. Я с вызовом смотрел на него, но он выдержал мой взгляд.
— Я все еще люблю тебя, — прошептал он, притягивая меня к себе.
Сильно толкнув его в грудь, я выдрал у него свою руку. Но Линторфф даже не покачнулся. Молниеносно, как кобра, он поймал мои запястья и до боли стиснул. Заведя руки за спину, он надежно зафиксировал меня и прижался ко мне всем телом. Я попытался вырваться, но в ту же секунду почувствовал острую боль под мышками — он еще сильнее сдавил запястья, чтобы исключить любые попытки сопротивления. Вновь пойманный им, я оказался совершенно беспомощен, и, клянусь, он наслаждался этим.
К моему величайшего ужасу и отвращению, его губы коснулись моих, он принялся целовать меня, заставляя все дальше откидывать голову по мере того, как поцелуй становился глубже. Я сжал губы так сильно, как мог. Он оставил мой рот в покое и впился в шею, почти кусая ее. Это меня взбесило, и я попытался боднуть его, но он навалился на меня всем весом, и я потерял равновесие.
Мы оба рухнули на пол, я оказался внизу, он упал сверху, чуть меня не задушив. Нависнув надо мной, он, не дожидаясь, когда я начну брыкаться, попробовал снова поймать меня за запястья. Одна моя рука оказалась обездвижена. Я попытался ударить его в лицо другой рукой, но он с легкостью перехватил ее, и я снова попался. Он наклонился, чтобы опять поцеловать меня, но я резко отвернул голову.
— Отвали, мудак! — прошипел я.
— Тебе никогда не выиграть у меня, Гунтрам. Я достаточно терпел твою непокорность, пора тебе вспомнить, кому ты принадлежишь, — прорычал он, и у меня внутри все заледенело от ужаса. Именно так он сказал в Буэнос-Айресе, в ту жуткую ночь, когда решил наказать меня за то, что я его бросил. Я посмотрел ему в глаза и увидел тот самый сосредоточенный взгляд, какой бывает у него, когда он принял решение. Такие глаза у него были, когда он собирался «поговорить» с Фортинжере или когда он уходил со своими псами, чтобы «сравнять счет» с теми беднягами, которые напали на меня.
Я запаниковал, я даже не мог закричать — голос куда-то пропал, а он уже содрал с меня галстук и с мясом вырвал пуговицу на рубашке.
— Не сопротивляйся, и не будет синяков... Слишком много не будет.
Хотя у меня перед глазами все плыло, и сердце грохотало в груди, как сумасшедшее, я попробовал пнуть его, но в ответ получил удар, который едва не вышиб из меня дух. Я бросил сопротивляться, чувствуя, как на щеку капает кровь из носа. Боль с левой стороны груди стала сильней, и я едва подавил рвоту, а его руки между тем принялись расстегивать мой ремень. Стены вращались вокруг меня все быстрей и быстрей, и я закрыл глаза, чтобы подавить тошноту и головокружение.
— Конрад, пожалуйста, у меня сердце болит, — умоляюще прошептал я, на самом деле не надеясь, что он остановится.
Он отпустил меня и отодвинулся. Я попытался сесть, а затем встать, но головокружение и боль были слишком сильными. Пришлось положить голову на согнутые колени и глубоко вздохнуть, но этого мало помогло.
— Где твои таблетки? — спросил Линторфф, обшаривая карманы моего мятого пиджака.
— В моей комнате, — с усилием проговорил я. Мне стало совсем плохо, перед глазами замельтешили черные точки, голова кружилась все сильнее. Я услышал, как он выругался по-немецки, поднялся, подошел к столу и рванул на себя ящик.
Затем он встал на колени рядом со мной, разжал мне челюсти, и я почувствовал горький вкус таблетки от давления. Я начал медленно ее рассасывать. Он обнял меня и прижал к груди, медленно укачивая.
— Что я наделал… Что я наделал… — бормотал он, механически поглаживая меня по лицу. Я опустил голову ему на плечо и закрыл глаза, чувствуя, как постепенно тяжелеет тело.
