Мы сели за большой круглый стол, наши лица отражались на темной полированной поверхности. Мы молчали, к чаю я даже не притронулся. Минуты тянулись, как медленная пытка. Я не мог не думать, что совершаю ужасную ошибку. Мне надо было спрятаться где-нибудь в другом месте, не у Репина, и тем более не следовало соглашаться с планом Горана и Алексея. Ради чего это всё? Чтобы сохранить жизнь нескольким бандитам? Они найдут другой повод перерезать друг друга. Нет, я здесь, потому что соскучился по детям, и я выдержу присутствие ублюдка, только лишь бы быть с ними. Терпел раньше, потерплю еще.
Дверь внезапно открылась, на пороге стоял Конрад, выше, чем я его помнил, одетый в черный костюм и синий галстук — траур по жене и ребенку. Мы посмотрели друг на друга, наши глаза встретились. В отличие от Горана, я не встал. В горле пересохло, а сердце бросилось вскачь, голова закружилась. Я глубоко вздохнул, тщетно пытаясь избавиться от щекочущего чувства в животе.
Не в состоянии больше терпеть его пронзительный взгляд, я повернулся к Горану, надеясь, что он начнет говорить, но серба и след простыл. Очень на него похоже. Конрад аккуратно закрыл дверь и двинулся ко мне, словно хищник, подыскивающий удобную позицию, чтобы прыгнуть на свою жертву. Он остановился рядом, глядя на меня так, словно не мог поверить, что я здесь.
— Соболезную вашей утрате, мой герцог, — сказал я почти неслышно, голос звучал хрипло.
— Спасибо. Потерять ребенка — тяжелый удар, — сказал он с глубокой печалью в глазах. Мне стало его очень жалко. Неважно, что он — ублюдок, он всегда любил детей.
— Могу себе представить.
Я замолчал, не зная, что еще сказать.
— Ты пришел сюда по собственной воле? — спросил он, сев на соседний стул и вынудив меня повернуться к нему лицом.
— Да. Я скучал по вашим детям. И хотел узнать, как у вас дела, сир.
— Не надо держаться так официально, Гунтрам. Ты никогда не был моим служащим… Не буду лгать тебе, я собирался развестись со Стефанией, но ребенок все изменил. Карл и Клаус ужасно скучают по тебе. Они будут счастливы снова увидеть тебя. Мне каждый вечер приходилось читать книжку, которую ты им прислал, — мягко сказал Конрад, его голос слегка дрогнул.
Я молчал и мучительно пытался придумать, что еще сказать.
— Вы позволите мне их повидать? — осторожно спросил я.
— В любое время, когда захочешь. Ты нужен им больше, чем я. На них тяжело сказался твой уход. У них испортился характер, они постоянно беспричинно плачут. Твоих вещей никто не трогал, но, к сожалению, Стефания приказала уничтожить твои картины.
— Ну и ладно. Там всё равно не было ничего хорошего. Разве что портрет Клауса с Карлом, который я хотел им подарить.
— Он висит у меня в спальне. Одна из горничных спасла его от огня. Очень красивая вещь. Не хочешь ли навестить детей сегодня?
— Если вы не возражаете, я мог бы приехать после обеда и уехать, когда вы вернетесь домой.
— Я надеялся поужинать с тобой. Жан-Жак вернулся. У нас есть много, что обсудить. Где ты остановился?
— Нигде. То есть, Горан предложил мне пожить у него.
— Дети захотят, чтобы ты остался с ними на ночь. Они стали бояться темноты. Пожалуйста, Гунтрам, сделай это для них.
— Я не уверен, что это хорошая идея.
— Пожалуйста, останься с нами, — сказал он, беря меня за руку, и я позволил, мои пальцы утонули в его огромной ладони. Я кивнул в знак согласия, зная, что делаю ошибку, но я умирал от желания увидеть Клауса и Карла. — Мы можем ехать сейчас, если хочешь. У них скоро обед.
— Разве вам не надо работать? — вырвалось у меня. — Простите.
Он мягко, но печально улыбнулся.
— Да, мне надо кое-что закончить, но я отменил все встречи на сегодня. Пойдем, посидишь у меня в кабинете.
— Я не хочу мешать.
— Я настаиваю, — сказал он, поднимаясь, и потянул меня за собой. Некоторые вещи никогда не меняются, как, например, его избирательный слух и командирские замашки. Как много лет назад, в Венеции, я смиренно побрел за ним в его кабинет.
Там все осталось, как я помнил. Место, где раньше висел мой рисунок с Торчелло, было занято другим, сделанным год назад: дети, сидящие на пляже. На его письменном столе стояла фотография, снятая на Рождество 2005 года, где мы изображены вчетвером: Конрад, дети и я. Я побледнел, но промолчал. Линторфф приглашающе указал на диванчик у окна — обычно я сидел там, когда после учебы приезжал к нему в офис. Я послушно сел и стал смотреть в окно.
В кабинет вошел Михаэль, нагруженный папками для Конрада. Видя, что он умирает от желания поговорить со мной, я вместо приветствия слабо улыбнулся ему и снова отвернулся к окну.
— Ты хорошо выглядишь, Гунтрам, — не справившись с удивлением и любопытством, сказал он.
— Спасибо. Приятно снова тебя видеть, Михаэль, — я печально улыбнулся ему в ответ.
— Не хочешь пообедать с нами? Горан тоже будет, — выпалил он, не глядя на своего босса, который, между тем, уже прожигал его взглядом. Конрад громко захлопнул кожаную папку, и Михаэль вздрогнул от неожиданности.
— Мы через пять минут уходим. Он будет обедать со мной в Кёнигсхалле.
