— Она не привыкла, чтобы ей возражали, — пояснил я, на самом деле еще сильно приуменьшив. Мне пришло в голову, что Мартина вполне могла все испортить, выведя Конрада из себя — она не знает, что такое уступать, и не умеет вовремя остановиться. С нее станется прочесть ему лекцию об искусстве быть ответственным родителем. — Есть шанс, что ты ей всё же поможешь?
— Да, Гандини повез ее в отель, и он решит проблему.
— Это сделано, сир? — спросил Фердинанд.
Почему глава безопасности задает своему боссу такие вопросы? Очень странно звучит.
— Разумеется, — сухо ответил Конрад, медленно помешивая кофе. — Ну, Гунтрам, что ты делал все это время? — быстро спросил он, не дав мне времени поразмыслить, что такое они сделали с Мартиной.
— Пытался читать, пил кофе с твоими людьми, рисовал, пересказал почти всю свою жизнь и получил предупреждение, что умру медленной и мучительной смертью, если буду плохо себя вести, — отрапортовал я. Если уж лгать, то правдоподобно.
Он хмыкнул:
— Похоже, ты неплохо провел время.
На лицах телохранителей явственно виделось облегчение. Ребята, вы мне должны. Вам повезло, что он не стал выяснять подробности, отвлекшись на еду и рисунок. Теперь настала моя очередь волноваться. Ощущение было такое, словно я сидел перед учителем с небрежно сделанной домашней работой. Конрад медленно водил пальцем по ежиным колючкам. Вынырнув из задумчивости, он скомандовал:
— Фердинанд, позвони Лендеру и скажи ему, что я хочу сделать те трансферы как можно быстрее. Если трейдерам надо остаться на дольше, пусть останутся. Я хочу покончить с этим делом до ужина.
Надо ли говорить, что громила со своей свитой бросились бежать со всех ног.
— Разве ты не на каникулах? — улыбнувшись, спросил я. Этот человек точно трудоголик. И оптимист. Уже больше пяти, банковские клерки наверняка разошлись.
— На каникулах, — фыркнул он. — Иначе бы я был там, и дважды проверил, что они не облажались. Ладно, пойдем гулять. Фридрих, ужин в восемь тридцать в личной столовой.
Он поднялся и потянул меня за руку.
Мы вышли в фойе, там нас уже ждал с одеждой второй дворецкий. Он помог Конраду надеть пальто и вручил ему пару перчаток. Даже не глядя на него, Конрад сказал «Спасибо» таким тоном, которым надо пользоваться, когда хочешь, чтобы прислуга ушла — как нам это объясняли в школе. Но я так и не овладел этим искусством. Дворецкий немедленно испарился, а Конрад взял мое пальто и помог одеться, не позволив мне даже самостоятельно застегнуть пуговицы.
— Где твои перчатки, Гунтрам? — вкрадчиво прошептал он мне на ухо, наклонившись.
Когда я обернулся, чтобы ответить, он воспользовался этим и быстро поцеловал меня. Это показалась мне ужасно милым, в груди приятно потеплело. Он улыбнулся мне, очень довольный своей выходкой и моей реакцией на нее.
Кто знает, может быть, то, что произошло вчера вечером, было спровоцировано неприятным воспоминанием о прежних ужасных отношениях, и он не то кровожадное животное, каким показался мне тогда.
— Думаю, я должен обеспечить тебя парой перчаток, — полушутя сказал он.
— В этом нет необходимости. Ты уже и так много… — стал говорить я, но он прижал палец к моим губам.
— Я так понимаю, что ты предпочитаешь мой метод согревания рук? Мне он тоже нравится, — сказал он с хитринкой в глазах, а я покраснел. Он засмеялся и подтолкнул меня к выходу.
— Сегодня даже без охраны на хвосте? — невинно спросил я. Надо же как-то отыграться…
— Мне придется самому защищать твою добродетель. Может, взять с собой меч? — спросил он торжественно. На это раз рассмеялся я. Странное у него чувство юмора, скажу я вам.
Когда мы вышли на улицу, Конрад кивнул направо и спросил:
— Как насчет музея Пегги Гуггенхайм?
— Если честно, это — не мое, но если ты хочешь, пойдем.
— А что ты любишь?
— В современном искусстве я не разбираюсь, потому что не понимаю его. И раз уж я здесь, то лучше сосредоточиться на классическом искусстве. Я хотел посмотреть Бронзино во Флоренции, а теперь уж и не знаю…
— Я бы сказал, что ты рисуешь, скорее, как ранний Дюрер.
— Да ладно тебе: он — гений, а я, если повезет, могу разве что приличную копию сделать. Я даже комиксы не умею рисовать. Мои рисунки только детям и нравятся, — фыркнул я. Что за нелепость? Любовь делает тебя слепым, если ты думаешь, что я рисую, как Дюрер.
— У тебя почти фотографическая точность, но при этом есть какое-то внутреннее отличие — словно изображение живет своей собственной жизнью.
— Это потому что я никогда не видел ежей вживую. Только в книгах или в Animal Planet.
— Тогда тем более я прав. Дюрер рисовал в основном по памяти то, что видел и изучал по книгам, и поэтому в его мазках нет никакой нерешительности, так как он сразу постигал внутреннюю логику и динамику объекта. Ты брал уроки живописи в школе?
