– Можно сказать и так – некому, – ответил Прилепский. – Уж слишком больших денег она стоит. А большие деньги в основном на Западе. Да и опасное это дело – хранить икону у себя. Икона-то – единственная в своем роде. Это как сидеть на мине, которая рано или поздно взорвется. Кому же охота? Это – первый аргумент, а есть еще один. Икона, скорее всего, украдена, чтобы ее продать – о чем мы уже говорили. На Западе денег за нее дадут больше. Так какой же смысл продавать икону в Союзе? Да, риску в этом случае больше, но и денег тоже больше! Ради больших денег можно и рискнуть.
Поговорили и разошлись – каждый заниматься своим делом. Почти день у Прилепского ушел на то, чтобы подготовить и разослать в разные места ориентировки, телефонограммы и телеграфные сообщения. А ведь были еще и междугородные телефонные звонки, и немало.
Ближе к вечеру Егор отправился на встречу с одним из своих агентов. Кличка у агента была Ван Гог, и был он личностью любопытной и противоречивой. По сути – талантливый художник, но ни одной стоящей картины он не написал. Подрабатывал все больше оформителем, писал, случалось, на улицах портреты всем желающим, тем в основном и кормился. Зато в столичной тусовке, где общались между собой разномастные художники, критики и коллекционеры, он был человеком, что называется, своим в доску. И, соответственно, часто становился обладателем всяческой ценной информации. Этой информацией он охотно и большей частью бескорыстно делился с Прилепским – за что и был им ценим.
Встретился Прилепский с Ван Гогом в одной из окраинных пивных. Это лишь дилетанту может показаться, что пивная не слишком подходящее место для таких встреч. На самом деле все как раз наоборот. Вершить в пивной всякие секретные дела очень даже удобно. Кругом тьма народа, а потому никто не обращает на тебя внимания. Здесь ты как все прочие, а значит, личность малоинтересная. Та же самая у тебя одежонка, такая же затертая кепчонка, то же самое, что и у всех прочих, выражение лица. Прилепский как раз и был внешне таким невыразительным типом – в мятых брюках, старенькой рубахе навыпуск, кепчонке, стоптанных сандалиях… Равно как и Ван Гог. В общем, свои люди среди таких же своих и потому никому не интересные. Пили пиво, конечно, за счет Прилепского.
– О профессорском горе слышал? – спросил Прилепский.
– А то как же, – ухмыльнулся Ван Гог. – Кто же не слышал? Вся культурная Москва гудит об этом, как улей, в который залез медведь.
– Так уж и вся? – не поверил Прилепский.
– Ну, вся не вся, а всякие ценители и коллекционеры таки гудят.
– И о чем же гудеж?
– Ну, всяк дудит в свою дуду… У каждого наготове своя собственная версия. А у иных – даже по две версии. А то и по три. Да только ерунда все это. Сотрясение воздуха. Потому что никто не знает, как все было на самом деле. Многие так и вовсе не верят, что у профессора Матвеева была такая редкость. Признаться, и я, многогрешный, из их числа. Откуда, спрашивается, он ее добыл? Да-да, я слышал – случайно отобрал у варваров, ломавших купеческий дом. Товарищ профессор оказался в нужное время в нужном месте. Надо же, какая удача! А только не бывает в этом скорбном мире таких совпадений. Вот я, к примеру, ничего подобного за всю свою жизнь не добыл. А профессор Матвеев, представьте себе, добыл. Где же тут логика? В чем она? А даже если и добыл – это еще ничего не означает. Где доказательства, что икона подлинная? Нет таких доказательств.
– На все дело случая, – усмехнулся Прилепский. – Так сказал один мудрец – не помню кто. Нашей жизнью руководит случай… Да и сомневаешься ты напрасно. Судя по профессорскому горю, икона и впрямь подлинная. Да он и всякие экспертизы проводил! Он в этом деле специалист. И пришел к выводу – подлинник это.
– Надо же, – без особой радости удивился Ван Гог. – Подлинник… Только-только возник из небытия, и тут же его сперли…
– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, – сказал Прилепский.
– Поговорить, конечно, можно, – задумчиво произнес Ван Гог. – Да только что я могу тебе сказать? Нет у меня никакой доподлинной информации. Сдается мне, что ни у кого ее в Москве нет. Оказывается, бывает и так. Украли редкую ценность, а никто ничего не знает.
– Ну, кто-то да знает, – не согласился Прилепский. – Быть такого не может, чтобы никто ничего не знал. Ибо нет в этом мире ничего тайного, что бы рано или поздно не стало явным.
– Что-то тебя сегодня потянуло на возвышенные изречения, – усмехнулся Ван Гог. – От безнадеги, что ли?
– Может, и от безнадеги. Картину-то украли, а зацепиться пока не за что.
