Бар "Неоновая сова" мигает вывеской, обещая забытье. Редко сюда захожу: слишком много пьяных эмоций, слишком мало логики. Но сегодня нужно выжечь из памяти образ лица Алексы. Или то, как Святослав смотрел на меня после сообщений.
– Стой, ублюдок! – визгливый крик разрывает тишину.
Игнорирую. В этом квартале каждый второй орёт на кого-то.
– Стоять, дочеубийца! – пронзительный визг бьёт по ушам.
Успеваю пригнуться за долю секунды. Лезвие срезает прядь волос и царапает щёку. Кровь теплее, чем я ожидал. Нападающий теряет равновесие – мой шанс. Проскальзываю под его левую руку, хватаю пригоршню песка из урны. Песок летит в лицо, оставляя противнику пару секунд на размышление.
– Ты заплатишь за Алексу, тварь! – доносится вслед.
Бегу, не оборачиваясь. Как мило – месть от лица мёртвой. Нужно будет проверить, кто ещё знает про Алексу. Или…
– Милейший, – бросаю через плечо бармену, заскакивая в "Сову", – налей мне чего-нибудь крепкого. И вызови такси. У меня сегодня очень неприятный разговор намечается.
***
Страх – роскошь, которую я позволю себе позже. Сейчас важнее оценить ущерб: белое пальто испорчено пылью и кровью. “Жаль, – думаю, – теперь его можно смело списывать в утиль. Или выдать за арт-объект на благотворительном аукционе”.
Чудо? Нет – рефлексы. Мой мозг просчитал траекторию удара быстрее, чем я успел испугаться. Нож в череп или спину – это скучный финал. А я ещё не закончил партию.
– Дочеубийца? – бормочу, разглядывая капли крови на асфальте. – Отец Алексы, надо полагать. Предсказуемо. Как в дешёвом триллере – мститель в дождевике.
Руки дрожат? Временное недоразумение. Зато теперь у меня есть повод нанять Святослава в качестве живого щита. “Пусть его совесть защищает мою спину”.
Машина рвёт с места, шины визжат, как побитая собака. Дома ждёт бар – не для забытья, а для планирования. Выходить без телохранителя? Только если в качестве приманки.
– Итак, Маргарита, – произношу вслух, включая фары. – Первый пункт в списке. Слабое звено всегда дрожит перед финалом.
– Видишь ли, милейшая, этот бункер – временная игрушка. Подарили по дружбе, – я лениво крутанул бокал, наблюдая, как свет лампочки трепещет в янтарной глубине виски. Как же они любят эти дешевые драмы. Свет-тьма, страх-ненависть. Банально. – Кричи сколько влезет. Лес здесь немой. Да и кляп… – я усмехнулся, – он не только звуки глушит. Он – символ твоей беспомощности и моего превосходства.
Я откинулся на стуле, скрестив ноги. Ногти у неё обкусаны. Испортила маникюр. Как мило.
– Две истории, – продолжил я, растягивая слова. А потом… – я наклонился, почти касаясь её лица, – ты скажешь, что я за человек. Играем?
Она закивала, всхлипывая. Слюни на кляпе. Как эстетично. Поднявшись, я прошёлся мимо неё, нарочно цокая подошвами. Дрожит. Как щенок под дождём.
Она застонала, извиваясь. Бесполезно. Со мной невозможно бороться.
– Не трать силы, милейшая. Ты – не жертва. Ты – пример. Для тех, кто ещё сомневается, стоит ли со мной шутить.
***
– Ты хочешь знать, откуда во мне эта… тщательно выверенная гниль? – я медленно провёл пальцем по краю бокала, собирая капли виски. – Нет, не перебивай. Ты здесь для того, чтобы слушать, милейшая.
Детство. Слово-то какое… трогательное. Мать была юристом. О, она умела биться за чужие права! Только не за свои. Отец вышвырнул её, как ненужный договор. Смешно. Даже её смерть не стала для него уроком.
– Ты думаешь, деньги – это власть? – я хмыкнул. – Нет. Деньги – это лупа. Они увеличивают то, что ты есть. Трус станет трусливее. Ублюдок – подлее. А я? Я стал… искуснее.
Он бил её. Не кулаками – словами. Документами. Лишал всего, пока от неё не осталось ничего, кроме петли на балконе.
– Какая глупость – умирать из-за мужчины. Но знаешь, что хуже? Не то, что она бросила меня с ним. А то, что я её понимаю. Любовь – это когда прощаешь даже гибель.
Я резко встал, отшвырнув бокал. Стекло разбилось о стену. Красиво. Как её жизнь.
– Теперь у меня есть всё. Квартиры, машины, люди, которые притворяются, что мне рады. Но любовь? – смех вырвался резкий, неприятный. – Это не для таких, как я. Мы рождаемся с чёрной меткой. Её не смыть даже кровью.
Слёзы на её лице были бесполезны, как и она сама.
– Не плачь, милейшая. Ты здесь не для сочувствия. Ты – зеркало. В котором я вижу, что даже имея всё, я всё равно… пуст.
– Пять лет. Первый урок, милейшая. Няни… О, эти профессиональные улыбки! Они пели мне колыбельные, суки, даже сердце вроде бы вкладывали. А я… верил. – Я щёлкнул пальцами, вспоминая. – Пока не услышал, как одна из них шепчет в трубку: “Мерзкий он. Вечно орёт…” Забавно. Они брали деньги, чтобы терпеть меня. А я начал брать деньги, чтобы терпеть их.
Я медленно провёл рукой по столу, снимая невидимую пыль. Символично. Как тогда, в десять лет, когда отец швырнул мне пачку купюр: “Разбирайся сам”. Не “Как дела?”, не “Что ты чувствуешь?” Нет. Бюджет вместо объятий.