– Знаешь, что интересно? – мой смех звучал резко, как скрип стула по бетону. – Деньги – это вакцина от любви. Если у тебя есть деньги, то любовь тебе не светит. Хочешь, чтобы человек принадлежал тебе? Купи его. Нянечки, водители, учителя… Все куплены. Даже та, что рыдает сейчас передо мной, – тоже куплена. Только она ещё не поняла этого.
Отец. Его лицо – маска из мрамора. Ни улыбки, ни слова одобрения. Только чеки. Как будто ребёнок – налоговый вычет.
– Любовь? – я резко встал, подойдя к девушке. – Это когда мать вешается, а отец даже не приходит на похороны. Это когда тебе платят за то, чтобы ты заткнулся. – Мои пальцы дёрнули её за волосы, заставляя смотреть в глаза. – Ты думала, я монстр? Нет. Я – зеркало. В котором вы видите, во что превращаетесь, когда продаёте душу за копейки.
Отпустив её, я вернулся на место, поправляя манжеты. Идеальный порядок. Как в детской, где я сам наводил порядок, пока няни притворялись, что заботятся.
– Так что не плачь. Твои слёзы – это инвестиция в моё развлечение. А любовь… – я поднял новый бокал, словно провозглашая тост, – её нет. Есть только цена. И ты, милейшая, слишком дёшева.
– Анастасия… – я медленно выделил имя, будто пробуя его на вкус. – Единственная, кто не брала денег. И знаешь, почему? – я усмехнулся, не дожидаясь ответа. – Потому что она играла в благородство. Какая ирония: женщина, которая могла купить себе новую жизнь моими же деньгами, вместо этого тратила свои сбережения на эти… – я кивнул на витрину с миниатюрными машинками, – игрушечные трофеи.
Она думала, что исправит меня, что книги и “развитие” заменят мне любовь. Смешно. Она просто не понимала, что я коллекционировал её принципы, как эти модели.
– А дядя Гена… – я потянулся за бокалом, чувствуя, как холодный металл подставки впивается в ладонь. – Психолог, мать его. Учил меня “понимать людей”. Как будто люди – это уравнение, которое нужно решить. Но он ошибался. Люди – это рынок. Их можно купить, продать, обменять на что-то более… полезное.
Я встал, подходя к коллекции. Каждая машинка – победа. Над её гордостью, над его наивностью, над моим собственным одиночеством.
Повернувшись к пленнице, я наклонился, чтобы наши лица оказались на одном уровне:
– Вот в чём проблема всех вас, милейшая: вы верите в чистые намерения. А я? Я верю в счета. И знаешь, что я купил на эти счета? Не машинки, не учителей… – я щёлкнул пальцами перед её лицом. – Власть. Власть быть тем, кто смотрит, как вы корчите рожи, пытаясь понять, где же моя душа.
А её нет. Есть только цена. И ты… – я провёл пальцем по её щеке, – ты слишком дёшева, чтобы её узнать.
– Школа… – я медленно провёл пальцем по краю бокала, наблюдая, как свет лампы дрожит в янтарной жидкости. – Знаешь, милейшая, что самое смешное в богатых детях? Они уже родились с пустыми глазами. Ни мечтаний, ни страстей – только надоевшие игрушки. А я… Я нашёл, чем их удивить.
Моя коллекция. Эти миниатюрные автомобили, которые Анастасия покупала на свои гроши. Каждая машинка – урок: как убедить человека, что ему нужна вещь, которая ему не нужна.
– Месяц я планировал представление, – продолжил я, растягивая слова. – Подготовка почвы. Интриги. Шепот на переменах: “А ты видел, что у Серафима есть?”. Я продал всю коллекцию за сумму, которая могла бы содержать армию нянечек. Но мне были не нужны деньги. Мне нужен был… спектакль.
Отец орал, как всегда. Анастасия плакала – впервые. Её слёзы были настоящими. А Гена… Гена смотрел на меня, как на шедевр, который сам же и создал. “Он гений!” – кричал он отцу. Гений манипуляций, да. Но это слово звучало приятно.
– А потом… – я встал, подходя к пленнице, – началась война. Анастасия ненавидела отца за то, что он терпел её ради меня. Отец ненавидел Гену за то, что тот учил меня “думать”. А Гена… – я усмехнулся, – он просто пил. Всё больше. Смешно, правда? Его “психологические трюки” были лишь попыткой заполнить пустоту в себе.
Я стоял между ними, как судья в цирке. “Прекратите!” – кричал я. Но чем громче кричал, тем сильнее они расходились. Тогда я понял: чтобы победить, нужно выбрать сторону. Но я не мог. Потому что каждая сторона давала мне силу.
– Отец платил мне за лояльность. Анастасия – своими уроками. Гена – одобрением. Я брал всё. А взамен… – я щёлкнул пальцами перед лицом девушки, – давал им иллюзию, что я на их стороне.
Прошли годы. Скандалы стали ритуалом. Отец, Анастасия, Гена – трое актёров в моём театре. А я? Я был режиссёром. Пока однажды…
– Мне стало скучно, – голос стал тише, почти доверительный. – Они предсказуемы. Как шахматные фигуры. Отец – король, который боится потерять контроль. Анастасия – ладья, которая не может атаковать без разрешения. Гена – пешка, которая пьёт, чтобы не видеть, как её используют.
Я резко развернулся, ударив бокалом о стену. Стекло разлетелось, как осколки их иллюзий.
– И знаешь, что самое страшное? Я до сих пор жду, что отец обнимет меня. Скажет, что гордится. Но он… Он даже не заметил, как я перестал играть. Как стал настоящим.
Слёзы на лице пленницы. Бесполезные. Как их любовь.