И пошёл. Быстрым шагом – “как лев, рыкающий, готовый к прыжку”. В ресторан. К Ангелине.
***
Заведение – дерьмо. Столы пластиковые, стулья шатаются, как пьяные в детдомовской столовке. Ангелина сама выбрала – мол, зачем переплачивать. “Правильно, – думаю. – Деньги надо беречь, как зубы в драке”. Серафим бы тут не сел. Его бабы любят блеск, а мне сейчас нужна тишина.
Официант – пацан лет двадцати, смотрит исподлобья. Столик забронировал, салат заказал. Не знаю, что она любит. Я бы шашлык взял, но… “Делай как велено” – вспомнились бабушкины нравоучения. Ладно, пусть салат будет.
Пять минут до встречи. Достаю книгу. “Хуелог” заложен между страницами 103-й и 104-й. Читаю теперь почти без остановки. Валюшенька даже есть перестала готовить. Лежит целыми днями, как та мертвая крыса под лестницей в приюте. “Начну зарабатывать – всё наладится”, – твержу себе.
Рядом шепчет вентиляция, пахнет жареной картошкой. Никто не лезет, не шумит. “Место чистое, – думаю. – Как в церкви, только без попов”.
Застыл на второй странице. Вдруг – запах лаванды. “Как благоухание мирры и ладана пред Тобою”. Ещё до того, как её ладошки накрыли мне глаза.
– Угадай, кто? – голос Ангелины звонкий, будто “глас архангела, труба Божья”.
– Вы, – буркнул я, накрывая её руки своими. Мелкие, как у той нищей в притче, что подавала последнее.
– Угад…
– Ваш салат, – официант возник, как “вор в ночи”. Тарелка плюхнулась на стол. – Вам и супруге.
“Супруге”. Ангелина улыбнулась. “Жена да убоится мужа своего, и он восхвалит её” – вспомнились бабушкины уроки. Только Валюшенька не убоится. Валя плюёт, как Исав на право первородства.
– Совсем забыла, – она шуршит сумочкой, достаёт книги. Четыре штуки. – Помощь для вуза.
“Приобретайте мудрость, приобретайте разум” – учебники легли на стол, как камни в руку Давида.
– Спасибо, – бурчу. “Если пойдёшь к мудрой, в дом её войдёшь”.
Ангелина смотрит в упор. Не как бабы Серафима – те, как Иуда, глаза отводили. Эта – как Иоанн Креститель, прямо в душу.
– Ты вообще слышишь меня?
– Слышу, – вру. “Слово Твоё – светильник ноге моей и свет стезе моей”. Только свет этот мерцает, как лампа в детдомовском коридоре.
– С-спасибо, – буркнул я, сваливая учебники в кучу. – Приду в общагу – сразу начну. “Не откладывай на завтра, что можешь сделать сегодня” – бабушка так говорила.
Ангелина покраснела, крутя волосы на палец. “Как Далила, что погубила Самсона лаской”.
– В общем… Можешь переночевать у меня.
Я замер. “Не соблазняйся женою красивой” – всплыло в памяти. Но она… “Добрый нрав дороже золота”.
– Ангелина… Ты мне нравишься. – Слова вырвались сами. “Сердце мудрого знает время” – но время было неподходящее.
Показал кольцо на пальце:
– Но у меня жена.
– Она страшная, ленивая… Я помогу развестись! – её голос звенел, как “нож точильный”.
– Замолчи! – рявкнул я, ударив кулаком по столу. Посуда разлетелась, салат размазался по полу. – Она моя жена! “Что Бог сочетал, того человек да не разлучает”!
Ангелина вскочила, швырнула сумку:
– Придурок! – И убежала, оставив меня в громе тишины.
Оплатил счёт, вышел на улицу. Куда идти? В спортзал? Или учебники читать?
– Прости, Ангелина, – прошептал в пустоту. “Любовь долготерпит, милосердствует”. Но Валюшенька – мой крест. “Носите бремена друг друга”.
Я откинулся на белом кожаном диване, чувствуя, как бьёт в виски бас. Современный тренд – оглушить клиента так, чтобы он забыл, как его зовут. Охранники у входа застыли, как манекены. Умные. Знают, что взгляд в мою сторону может стать последним.
Стакан с льдинками холодит ладонь. Вспышка – ручей огня, ползущий к бункеру. Крики, растворяющиеся в пламени. Всё должно быть уже кончено. Маргарита, её визг… Искусство, милейшая. Даже смерть можно превратить в спектакль.
– Ещё, – бросил я официанту, не глядя. Алкоголь – единственный вкус, который не предаёт. Только медленно отправляет в небытие, а затем тихо убивает. Медленная, нежная, тихая смерть.
Толпа внизу корчится в такт музыке. Марионетки. Как те, кого я покупал в школе. Как Гена, как Анастасия, как отец. Мысли скребутся в череп, требуя вылезти наружу. Не время, суки. Не здесь.
Святослав. Его очередь. Слабак. Бьётся в истерике из-за жены и трупа. План прост: бой, который он не сможет отклонить. “Старый друг” из прошлого, долг, честь… Он придёт. Они всегда приходят. А потом – удары. Много ударов. Не мои. Я не пачкаю руки. Если я хочу спокойно жить, то я обязан от него избавиться.
Страшно? – спрашивает внутренний голос. Конечно. Каждый раз, когда ломаешь кость, страшно. Но боль – это цена билета в один конец.
– Милейший, – окликаю я бармена, – принеси что-нибудь… особым гостям.
Особые гости – те, кто скоро станет пеплом.
Бокал опустел. Щёки горят – не от алкоголя, от предвкушения.
– Милейшие, – киваю охране, переступая через ленту. Они знают: я покупаю не только их молчание. Я покупаю их взгляды. Их право не видеть.