Толпа хлещет в лицо, как водопад. Не музыка – вакханалия. Не танцы – судороги. Блондинка впивается в губы, её язык – как у уличной кошки, которая берёт еду из любого рукава. Вторая – в туалете. Предсказуемо. Как няни, которым платили за “любовь”.
Машина. Девка орёт в окно. Новая или старая? Не важно. Все они пахнут одинаково: страхом и надеждой.
– Иди сюда, – рву её на колени. Вес – как у манекена. Тепло – как у грелки.
Дверь открыта. Конечно. Я же не запирал её. Или запер? Память – шлюха, берущая оплату стаканами.
– Ложись, – швырнув на кровать. Знаю каждую пружину. Как знаю, что она не закричит. Не убежит. Слишком дорого заплатила за “случайное” знакомство.
Стон. Фальшивый. Как все её стоны. Духи – приторные, как варенье из детства. Сладкие, но не сытные.
– Тише, милейшая, – шепчу, вжимая в матрас. Не любовь. Торговля. Её тело – товар. Мой оргазм – чек.
Свет впивается в глаза, как нож в масло. Лена. Даже пьяным я узнаю этот силуэт. Запах цитрусовых духов. Как тогда, как сейчас, как всегда.
– Ты что здесь делаешь? – язык заплетается, но тон – сталь.
Девка на кровати верещит:
– Кто это?! Что она здесь делает…
Какая ирония. Она думала, это её звали. А я звал пустоту.
– Объясни мне, – делаю шаг, ноги ватные, но взгляд – лед. – Что ты здесь делаешь?
– Ты дал ключи! Написал ждать! – Лена дрожит. Как те няни, когда я продавал машинки. – Ужин…
– Ужин? – хрипло смеюсь.
Девка в постели пытается встать. Не дождёшься.
– Выйди, – бросаю ей, не глядя. – Или останешься на десерт.
Лена бледнеет. Она знает: я не шучу.
– Ты… пьян.
– Пьян? – хватаю её за подбородок. Цитрус смешивается с виски. – Ты пришла по моему зову. Как пёс. Как все.
В голове туман, но мысль ясна: я зачем-то и когда-то написал ей, чтобы пришла. Смешно. Сейчас мне не хочется ее видеть.
– Уходи, – шепчу Лене. – Пока я не вспомнил, зачем на самом деле позвал тебя.
– Кто эта сучка, дорогой? – рыжая заливается смехом, будто в её жилах шампанское, а не кровь. Смешно. Как няни, которые смеялись над моими подарками, пока я не вышвыривал их вон.
Лена молчит. Её глаза – два наэлектризованных провода. Она уже представляет, как вонзает их в меня. Или в рыжую. Неважно. Главное – спектакль.
– Если ты ещё раз скажешь про Лену… – рычу я, не успевая договорить. Алекса. Имя как нож. Как тогда, в бункере, когда пламя лижет стены. – Закончишь, как Алекса.
Два взгляда. Один – раскалённый, другой – липкий, как мёд с дегтем. Суки. Все суки. Даже те, кто притворяется святыми.
– Алекса, Алекса… – Лена впивается в меня словами. Знает, что это её преимущество. – Кто она?!
– Замолчи, – бросаю, чувствуя, как алкоголь превращается в лёд. Ключи. Сообщение. Её запах в квартире. Слишком много совпадений. Или – расчёт?
Рыжая мурлычет:
– Пусть свалит. Или присоединится… – её пальцы скользят по бедру. Как у Маргариты, когда она подписывала приговор.
Интересно. Лена дрожит от ярости, рыжая – от похоти. Обе мои. Обе – пешки.
– Слушай сюда, милейшая, – поворачиваюсь к Лене, сжимая её подбородок. – Ты хочешь правду? Правда в том, что ты здесь – потому что я так захотел. Как Алекса. Как все.
Рыжая хихикает. Она ещё не поняла, что следующая.
– Дорогой, пусть эта сучка свалит! – рыжая облизывается, как кошка, которой подсунули мышь. Сладкая идиотка. Думает, что её похоть – это угроза.
Лена взрывается:
– Ты сволочь, Серафим! Больше ты меня не увидишь! – её голос дрожит, как стекло перед разлетом вдребезги. Слёзы? Нет. Это дождь перед пожаром. Как в бункере. Как всегда.
Хочу кинуться за ней, но рыжие пальцы впиваются в рубашку. Смешно. Они все думают, что могут меня удержать.
– Иди сюда, дорогуша, – мурлычет она, раздвигая ноги. Предсказуемо. Как няни, которые платили за “любовь”. Дверь хлопает. Тишина. Свобода? Нет. Пустота.
– Убирайся. Я хочу остаться один, – мой голос – лезвие, отточенное годами.
– Ты чё, думаешь, я перлась на другой конец города, чтобы ты меня прогнал?! – визжит она, теряя маску. Стерва. Даже не понимает, что уже мертва.
– Милейшая, – повторяю, швыряя её бельё в ноги. Как контракт, который пора расторгнуть. – Дверь сзади.
Она одевается, бормоча проклятия. Сцена из дешёвого порно: героиня уходит, злодей даже не смотрит.
– Сука! – фыркает на прощание.
Стою, слушая, как её шаги растворяются. Лена. Рыжая. Алекса. Все – фигуры в шахматной партии, где я давно сжёг доску. Только пепел остаётся. Как от Маргариты. Как от всех.
– Денег на такси? – её голос царапает тишину. Как всегда. Все хотят цену за свою жалость.
Кошелёк лежит на столе. Увесистый. Как тогда, с нянями. Как сейчас – с ней. Не глядя, швыряю его в стену. Пачки купюр разлетаются, как лепестки. Патетично.
Она визжит, но уже поздно. Деньги падают дождём. Интересно: они всегда хотят больше, чем просят. Даже в унижении.
– Поднимай, милейшая. Это твой последний гонорар. Бери столько, сколько ты стоишь.
Она ползает на коленях, собирая банкноты. Как тогда. Как все. Вспоминается детство: няни, стирающие коленки до крови, чтобы поднять монеты, которые я бросал. Смешно. Я до сих пор играю в ту же игру.