Куртка, купленная на их деньги, воняла кровью и страхом. “Продался, как Иосиф братьям. Только серебро – грязь”, – вспомнились бабушкины псалмы. Она плакала, читая мне: “Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых…”. Но я уже ступил на их тропу.
Телефон вибрировал: “Он рядом”. Натянул балаклаву – чёрная ткань, как покаянный плат. “Серафим… Ребёнок, свернувший в ад. А я – ангел смерти с чугунными крыльями””.
Он вынырнул из темноты – хромая, с разбитым лицом. “Как Иов на пепелище”, – мелькнуло в голове. Но жалость умерла в тот день, когда он предал нас.
Он влетел в тупик, как крыса в ловушку. “Ищешь выход? Выход – я” – подумал я, ступая из тени. Шаг. Ещё шаг. Кастет холодил ладонь, будто напоминая: “Это не просто железо. Это цена твоей души”.
Серафим обернулся. “Господи, прости мне эту жалость”, – прошипел я, срывая балаклаву.
– Свят… – выдохнул он. “Как тогда, когда я дрался за кусок хлеба. Но теперь я – палач, а ты – жертва”.
Его лицо: кровь, страх, непонимание. “Он всё ещё видит во мне того мальчишку, который молился за него в церкви. Глупец. Тот мальчик умер, когда ты предал нас”.
– Нет, – сказал я вслух, сам не зная – себе или ему. – Я не крыса, чтобы бить в спину. Никогда ей не был.
“Но и не святой, чтобы отпустить”.
Поднял кастет. “Око за око…” – звучало в голове, как отбойный молоток.
– После этого я завяжу, – прошептал я. “Ложь. Ты уже завязал. Своей кровью”.
***
Я бил его, пока кулаки не онемели. “Прости, Господи, но это не я. Это Твой гнев через мои руки”, – думал я, вспоминая, как бабушка учила: “Месть – как яд. Испытаешь – умрёшь сам”.
Первый удар – за предательство. Второй – за Лену. Третий – за ту ночь, когда он заставил меня выбирать между жизнью и совестью.
На пятом ударе он обмяк. “Милосердие? Или трусость?” – шептал внутренний голос. Кастет выпал из рук, звякнув, как церковная десятина о камень. “Убей его – и станешь таким же. Оставь – и он снова предаст”.
– Ты жив, – прохрипел я, глядя на его избитое лицо. – Благодари бога за это.
Встал. “Уходи. Беги, пока не поздно”, – приказал я себе. Но ноги не двигались. “Он умрёт здесь. От холода. От ран. Ты знаешь это”.
– Нет, – сказал я вслух. “Не возьму грех на душу. Бог судья, а я… всего лишь палач с дрожащими руками”.
Он не заслужил смерти. По крайней мере, не такой. Не такой грязной, паршивой. Скольких я так победил на арене? Вот только здесь не арена – поэтому и я уже не тот.И пошёл. Не зная, простили ли ангелы этот шаг. Или прокляли. Как бы сильно я его ни ненавидел, я не могу повернуться к нему спиной.
Пальцы дрожали, набирая номер, который я стёр из памяти лет десять назад. “Господи, не дай мне пожалеть об этом”, – молился я, пока автоответчик повторял: “Скорая помощь”.
– Человек без сознания. Переулок за церковью… – Голос сорвался. “Как тогда, когда я звал на помощь, а ты, Серафим, отвернулся”.
Деньги… Те самые, проклятые. Впихнул их в его карманы – “пусть купит себе ад”. Телефон мигал, требуя ответа. “Ищи меня в аду или в раю. Здесь больше нет моего номера”. Разбил аппарат о стену – обломки, как осколки совести.
“Новая жизнь. Без грязи. Без тебя”, – шептал я, уходя. Шаг. Ещё шаг. “Бабушка, ты видишь? Я не стал убийцей. Сегодня”.
Ветер трепал куртку, купленную на кровавые деньги. “Сниму её. Сожгу. Начну с чистого листа”.
***
Море. Песок. Отец. “Даже в снах ты устраиваешь спектакли про “счастливую семью””, – подумал я, глядя на его улыбку. Лучезарная? Скорее, как неоновая вывеска над ломбардом.
– Серафим, пойдём сфотографируемся! – позвал он.
Я потопал к нему, споткнулся о краба. “Символично. Даже в детстве ты учил меня: всё, к чему прикасаешься – боль”.
Внезапно запах цитрусовых. “Лена… Твоя нежность – единственная валюта, которую я не смог купить”. Она стояла там, где всегда – в сердце, в аду, в каждом проклятом сне.
– Серафим, пошли! – голос отца стал ледяным. “Знакомый тон. “Сделка или смерть” – твой девиз, папа”.
Краб впился в ногу. Боль – как тогда, когда ты отвернулся от меня впервые. “Не учили меня, как вырывать пальцы из клешней? Зато научил, как выдирать сердце из груди”.
– Серафим! – крикнул он.
“Милейший, ты всё ещё ждёшь меня у фотоаппарата? Или уже перешёл к следующему кадру – мой труп на фоне заката?”
– Серафим, пойдём со мной, я люблю тебя! – Лена улыбалась, как в день, когда я подарил ей кольцо. “Бесплатный сыр только в мышеловке, Милейшая”, – подумал я, но рот наполнился кровью от сдерживаемого крика.
Крабы ползли волнами – живой ковёр из клешней. “Сколько их? Тысяча? Как долги после кризиса”. Отец стоял справа, Лена – слева. Оба в костюмах цвета лжи. “Выбирай: ад в шёлке или рай в клешнях”.
– Иди сюда! – рявкнул отец.
– Я люблю тебя! – шепнула Лена.
Их голоса сплелись в канат, душащий горло. Крабы впились в кожу – сотни маленьких уродов. “Ты привык к боли. Ты же Серафим – живой труп с кредиткой”.
Но тут… Смех. Звонкий. Как битое стекло. Крабы замерли. Боль отступила, оставив зуд пустоты.
– Лучше верните боль, – прошептал я. “Лучше крабы, чем её смех”.
Его я мог узнать из тысячи. Весь мой мир сократился до одного единственного: