Вечерами читал Евангелие от Матфея. "И прощаются вам грехи ваши, ибо они многи" – строки дрожали в свете лампадки. Но разве простятся те, кто предал? Я спас Серафима, вызвав ему скорую, вложив в карман пачку рублей… А потом отказался выполнить заказ. "Не убоюсь зла, потому что Ты со мной", – повторял, как заклинание, но страх сковывал сердце.
Он-то выжил. А я?
Каждый звонок телефона в храме отзывался в ребрах, будто нож. "Голос крови Авеля вопиёт к Богу от земли", – вспоминал слова проповеди. Скоро придут. Не спрашивать – требовать. Или убить. Или хуже…
– Прости мне долги мои, – шептал перед иконой, сжимая крест. – Но как молиться за того, кто стал палачом?
В ту ночь приснился дед. "Кто украдёт душу, тот потеряет свою", – говорил он, указывая на портрет Серафима. А потом – выстрел. И тишина, громче грома.
– Святослав, милок, ты сегодня отлично постарался, – прошелестела бабушка, кладя на стол конфету в фантике. "Сладость – от Господа, а горечь – от дел человеческих", – вспомнилось вдруг.
Я кивнул, не поднимая глаз. Тело ныло, будто меня били камнями, как Стефана в Деяниях. Бабушка поняла – молча кивнула и уже почти вышла, но обернулась, словно вспомнив грех:
– Письмо тебе… – Она протянула конверт, пахнущий ладаном и страхом. – Прости, голова дырявая…
Конверт дрожал в руках. "И пришёл к тебе глас оттуда, которого ты не искал", – пронеслось в голове. Буквы "Алекса" полыхали, как огненная колесница Илии.
– Сжечь бы… – прошептал я, вспоминая, как дед читал: "Бойся Господа, Святослав, ибо гнев Его страшнее ада". Но пальцы уже вскрывали печать, как рану.
Пальцы, дрожащие как в лихорадке, разорвали конверт. Бумага зашуршала, будто змея, выползающая из рая.
"
“
– Боже… – прошептал я, сжимая крест. Металл больно впился в ладонь – знакомая рана. – Не дай мне пасть…
Но голос внутри, тихий и ехидный, шепнул: "Поздно. Ты уже пал".
Вспомнилось, как дед читал мне Притчи: "Кто покрывает грехи свои, не преуспеет". А я покрывал их годами: кровь на ринге, деньги Серафима, предательство… Даже здесь, в храме, я оставался вором – украл чужую жизнь, чужую веру.
– Я хочу измениться, – сказал я иконе. – "Сердце сокрушённое и смирённое Бог не уничижит", – всплыло в памяти.
Но в ответ – тишина. Только тени от свечей ползли по стенам, как демоны.
***
Основные подготовления завершены. Пути отхода безжалостно обрублены. Осталось только дождаться завершения спектакля. Мне нужно видеть их лицо. Лицо Серафима, когда умрет его девушка, лицо Святослава, когда он узнает…
Они думают, что я сломалась. Что боль превратила меня в куклу. Но они ошибаются. Я перестроилась. Теперь я – хирург, а не жертва. И мой скальпель – это время.
– Доченька, что мне делать дальше?
– Делать? – Я рассмеялась. Мой голос начал перенимать металлические нотки, но я уже давно перестала обращать на это внимание. Что же делать дальше…
– Сценарий не предусматривает “если”. Фигуры расставлены:
– Пешки: утилизированы (статус: 48/50).
– Конь: завербован (Евгения – готовность сотрудничать 95:4%)
– Ладьи: нейтрализованы (Лена – 97,6% готовности к устранению).
– Короли: Серафим (функционирует), Святослав (функционирует).
– Королева: я (контроль – 100%).
– Завтра? – Мой голос звучит, как скрип ржавой проволоки. – Завтра я сыграю в шахматы. Серафим – белый король. Святослав – чёрный. Лена – пешка, которую они потеряли. А ты… – Я улыбаюсь, и это движение отзывается болью в скулах. – Ты будешь зрителем.
Он вздрагивает. Хорошо. Пусть боится.
– Конечно решится. Абсолютно все. У них нет ни единого шанса, чтобы противостоять мне. – Все фигуры на доске. Что бы он не сделали, я им поставлю мат. Они не смогут это предупредить. Всех пешек ты уже убрал, все более или менее значимые фигуры уже попали в коробку. Остались только четыре фигуры. Ты, моя верная лошадка, два короля…
Да, осталось только два короля. Как долго я добивалась этого, расчищая себе дорожку для мести. Ты даже не представляешь, как сильно я хочу уничтожить всю их жизнь. Также, как они разрушили мою.
Остались два короля…
И одна королева.
– Зачем… вы… – Слова разбились о стены подвала, как ледяные осколки. Зубы стучали так, что казалось, будто в голове бьётся молот. Воздух пах плесенью и ржавчиной, а от батареи, к которой приковали руки, тянуло сыростью.
Он не ответил. Только звук наполняемой воды – капли, падающие в ведро, – отдавался в ушах, как погребальный звон. Потом холод. Ледяной, режущий. Вода ударила в лицо, залила нос, рот. Я закашлялась, но кашель перешёл в хрип – горло саднило от криков, которые уже не могли вырваться.