Она смотрела, как Ансель, такой старательный и сосредоточенный, пробирается сквозь заросли, и думала о том, как печально, что одно-единственное несчастье может превратить тебя в историю, о которой будут шептаться. Трагедии неизбирательны и абсолютно несправедливы. Саффи, разумеется, понимала это.
В тот вечер Саффи наблюдала за ним весь ужин. С тридцатисекундными перерывами, чтобы никто не мог обвинить ее, будто она на него пялится. Если Ансель и подмигнул снова, Саффи этого не заметила, уставившись на свое картофельное пюре и считая в обратном порядке от двадцати девяти.
В восемь, когда все собрались перед телевизором, чтобы посмотреть серию «Семейных уз», Саффи прокралась в подвал. На сердце у нее было тяжело от разочарования, и подвал показался подходящим местом: бетон, пауки и беспорядочно разбросанные квадратики ковролина. Мисс Джемма хранила там пыльный проигрыватель и картонную коробку с пластинками. Саффи любила перебирать их, разглядывать фотографии на обложках. У Джони Митчелл был такой соблазнительный взгляд – Саффи пыталась повторить это выражение перед зеркалом, но оно никогда не получалось таким же.
– Привет.
Это был Ансель.
Он стоял у подножия лестницы, наполовину в тени. Его руки были засунуты в карманы вельветовых брюк, плечи застенчиво сутулились.
– Можно мне взглянуть? – попросил он.
И вот Ансель уже рылся в коробке рядом с ней. Саффи рассматривала его пальцы, пробегающие по альбомам ABBA, Элтона Джона, Саймона и Гарфанкеля. Руки Анселя были слишком большими для его тела – руки мальчика намного старше одиннадцати: он был похож на толстолапого щенка.
– Слышала эту? – спросил Ансель, вытаскивая пластинку из стопки. Нина Симон.
Саффи глупо, смущенно пискнула и отрицательно покачала головой.
– Давай сядем, – предложил Ансель, указывая на скопление квадратиков ковролина на полу. Когда он улыбнулся, Саффи вздрогнула. Однажды Ансель точно так же улыбнулся мисс Джемме и та густо покраснела и поплотнее запахнула халат – девочки потом еще несколько дней смеялись над мисс Джеммой.
Когда заиграла музыка, у Саффи возникло странное чувство. Саффи была уверена, что уже переживала этот момент раньше, в какой-то другой жизни, и песня проникла в ее сердце, затронув то место, о котором она почему-то забыла. Ансель лег на спину рядом с ней. Его плечо оказалось совсем близко к Саффи, она осторожно легла на квадратики ковролина рядом, и, когда у нее перед глазами засверкали искры, Саффи поняла, что лежит, затаив дыхание. Песня стала громче, певица прохрипела: «I put a spell on you»[2], и Саффи захотелось остановить время на этом моменте, сделать стоп-кадр и сохранить его, просто чтобы убедить саму себя, что это происходит.
Затем все закончилось. Пластинка немного помолчала, прежде чем зазвучала следующая песня. Ансель не пошевелился, и Саффи тоже. Они лежали так, пока не закончилась пластинка, пока у Саффи не заболела спина на твердом холодном полу, пока не прозвенел звонок ко сну и по потолку не затопали ноги других детей. Ничто из этого ее не тронуло, потому что у нее было
Когда мама Саффи была жива, ей нравилось говорить о любви.
Самыми прекрасными для Саффи были вечера, когда она сидела по-турецки в шкафу матери и перебирала цветастые хипповские юбки, которые мама носила в Рино вместе с массивными украшениями.
«Вот увидишь, Саффи, девочка моя, – говорила мать, – настоящая любовь похожа на огонь».
«Ты так любила папу? – как-то спросила Саффи робко. – Как огонь?»
«Давай я тебе кое-что покажу», – мать потянулась к обувной коробке, стоявшей на самой верхней полке шкафа.
Саффи часто думала о своем отце. Он ушел от них еще до рождения дочери, не оставив ничего, кроме своей фамилии – Сингх. Дети на игровой площадке передразнивали ее фамилию, подражая акценту таксистов из сериалов и передач по телевизору. Люди в продуктовом магазине пялились на Саффи так, словно она не могла принадлежать своей светловолосой матери. Ее папа был родом из города под названием Джайпур и жил теперь там, о чем она с гордостью сообщала, пока не поняла, что это означало: он недостаточно любил ее, чтобы остаться.
В пыльной коробке из-под обуви лежала фотография. Единственное свидетельство реального существования отца Саффи. Он сидел в библиотеке, разложив перед собой на столе книги. Он улыбался, на волосы был гордо водружен темно-синий тюрбан – как объяснила мать, это было частью его религии. Во взгляде человека с фотографии Саффи впервые увидела себя, испуганно щурящуюся из зеркала.
«Почему он ушел?» – осторожно спросила Саффи, словно мать была птицей на ветке, которую она могла спугнуть.
«В нем нуждалась его семья на родине».
«А как же мы?»
