– Лиса, – сказала она. – Зачем ты это сделал?
– Я же извинился.
– Но зачем? – спросила она.
– Я слышал, как вы смеялись, – ответил он. – Ты и девочки. Мне не нравится, когда надо мной смеются.
– Мы смеялись не над тобой, – возразила Саффи. Слова прозвучали наигранно, неискренне.
– Зря я так поступил, – сказал он. – Иногда я совершаю поступки, которые не могу объяснить.
– Ты не можешь это объяснить?
Он пожал плечами:
– Ты понимаешь, о чем я. Ты ведь знаешь, каково остаться совсем одному. Сам звук может вызвать у тебя желание причинить боль.
– Я не одна, – слишком резко произнесла Саффи.
Пауза, как будто он ей не поверил.
– Прости меня, ладно? – Голос Анселя был мягким, в нем было все, чего она изначально искала.
– Слишком поздно, – сказала Саффи, но уже не так уверенно. – Я уезжаю.
Она ненавидела Анселя за то, как он прикусил губу. Владевшее ею желание снова проснулось, разминая свои затекшие конечности. Это желание было чуждым, невыносимым. Сила, которой Саффи не могла придать надлежащей формы, новое измерение, подкравшееся к ней в темноте. Она не осмеливалась посмотреть ему в глаза.
– Ну же, Сафф. – Ансель подошел ближе. – Пожалуйста, прости меня, прежде чем уедешь.
Его лицо, светлое и открытое, трагическое и прекрасное, оказалось в нескольких дюймах от ее лица. Ансель протянул руку и прижал палец к выступающей ключице Саффи. Она подумала о младенце, погибшем в том фермерском доме, с крошечными пальчиками на руках и ногах, губками и глазками. Каково это – быть обделенным.
Она неохотно кивнула. Да. Он прощен.
Ансель шагнул вперед и обнял Саффи. Ощущение его теплого тела, прижатого к ее телу, было совсем не таким, как она себе представляла. Она оцепенела, одеревенела, от его прикосновений кружилась голова. Впервые Саффи возненавидела себя. Она ненавидела себя глубоко, осознанно, уже не как девочка, а как женщина – с яростью, отчаянием, стыдом. Это была та ненависть, что подстерегает на мелководье, скрежеща челюстями, – самая отвратительная часть ее самой. Она распахнула объятия и, лелея, впустила ее в себя.
Крики топят. Крики поглощают. Крики подобны наводнению – как только они начинаются, ты застреваешь здесь, ожидая в руинах. Младенец вопит, ослепленный какой-то болью, которую ты не можешь облегчить, и время останавливается, ужас отпечатывается прямо на стенках твоего черепа. Ты провел в этом месте всю жизнь и знаешь, что никто другой не слышит криков, что они предназначены только тебе.
Малыш Пэкер хочет что-то сказать, но он слишком мал, чтобы говорить.
Ты сворачиваешься калачиком на бетоне. Из твоего нутра вырывается мучительный стон.
Когда ты только прибыл в «Полунски», они вызвали врача. Врач измерил твой пульс и давление, затем послушал сердце. Врач сказал, что с тобой все в порядке, и больше не возвращался. Проходя мимо, надзиратели делают вид, что не замечают, как ты раскачиваешься на полу, закрыв уши руками, словно ребенок, упрямо играющий в какую-то игру. Согласно процедуре наблюдения за исполнением приговора, тебя должны посещать каждые пятнадцать минут – теперь ты боишься, что надзиратели станут свидетелями твоих страданий. Ты знаешь, как это выглядит. Слабость только обостряет ярость.
Шона застала тебя в таком состоянии. Всего один раз. Она появилась, держа в руках поднос с твоим обедом, в тот момент, когда тебя одолели крики, – и застыла у двери обеспокоенным пятном. Из-за плача младенца слова были невозможны. Это присутствие унизительно.
Когда Шона вернулась на следующий день, в ее лице была мягкость, которой ты никогда раньше не видел. Парадокс тебя развеселил: она растаяла от твоей слабости. Она была заворожена, она трепетала от твоей уязвимости.
Этим ты мог воспользоваться.
Ты знаешь, как превратить Шону в глину, – когда ты сказал, что у нее глаза цвета адирондакской ели, на ее лице отразился восторг. Дженни была такой же, она трепетала, когда ты проводил большим пальцем по ее переносице. Когда ты попробовал проделать это с Шоной, она захихикала, как ребенок, пронзительно и противно. Ты изобразил нежную улыбку уголками рта. В большинстве случаев ты понимаешь женщин – часто лучше, чем они сами себя понимают.
Но время от времени ты очень, очень сильно ошибаешься.
Детективом была женщина. Из всех ироний, которые составляют твою судьбу, эта кажется особенно острой.
У нее были темные волосы, змеившиеся по спине. Глаза с поволокой, мягкие женственные черты. Она говорила спокойно и дурачила тебя, пока ты не потерял бдительность. Ты пробыл в той комнате для допросов всего несколько часов, но под конец тебе казалось, что она воткнула тебе в мозг кончик ледоруба. До того как детектив убедила тебя рассказать все как было, – до того как она раскрыла свою хитрость, свое коварство, – ты долгое время не думал об этих Девочках. Они были из другой жизни. Из другого мира. Они никогда тебя не преследовали.
«О чем ты думал?» – спросила детектив после. Ты был так измотан, что чувствовал, как по твоим щекам текут слезы, – какая-то запоздалая физиологическая реакция.
