Настоящая Хейзел не была этим призраком в ванной. У нее настоящей щеки горели розовым румянцем в палящем свете прожекторов, волосы были собраны в гладкий блестящий пучок. Длинные черные ресницы приклеены к векам. Ее ключицы выступали из-под бретелек корсета, который сужался книзу, переходя в сшитую на заказ пачку, а на грудь были деликатно нанесены блестки, отражающие свет софитов при поворотах или прыжках.
На какое-то драгоценное мгновение Хейзел перестала опираться на мокрую раковину. Вместо этого она последовала за звуками оркестра, играющего вступительные ноты «Лебединого озера», за бархатные кулисы. Запах эластика и канифоли. Она надела пуанты, наслаждаясь божественным напряжением ахилловых сухожилий. Зрители притихли, чутко ожидая ее выхода. Она застыла в этом долгом мучительном мгновении, прежде чем ступить в золотой свет.
Когда Хейзел танцевала, она была не просто настоящей собой, она была чем-то бóльшим. Она была перышком, дуновением воздуха. Она была иллюзией, миражом, который отзывался только на музыку и воспоминания. Она летала.
Внизу хлопнула входная дверь. Бассет-хаунд Герти залилась лаем, а мать заворковала. Волосы Хейзел были все еще мокрыми и холодными, она забралась на кровать, где когда-то спала Дженни, чтобы выглянуть в окно. На подъездной дорожке пыхтел старый универсал сестры.
С тех пор как Дженни поступила в колледж, она приезжала домой дважды. Оба раза на ужин. Она отказывалась остаться на ночь, родители собирали остатки еды в пластиковые контейнеры для мини-холодильника в общежитии, и Дженни уезжала обратно. Хейзел пыталась посмотреть на дом новыми, искушенными глазами Дженни: он почти не отличался от других домов на окраинах тихого маленького городка. В дни, когда приезжала Дженни, Берлингтон выглядел особенно старомодным и жалким – сплошь кафе-мороженые да магазины альпинистского снаряжения. Оба ужина были еще до колена Хейзел, и пока она не могла понять, насколько сейчас они с Дженни различаются.
Из окна спальни, все еще обвешанной плакатами Дженни из фильмов Джона Хьюза, различия казались очевидными. Они всегда были похожи настолько, насколько вообще могут быть похожи двойняшки, но Хейзел с неприятным уколом тревоги увидела, что с годами их различия становятся все заметнее.
Она столько раз слышала историю их рождения, что эта история стала казаться ей сказкой. Дженни вышла первой, ловко и легко, но, выходя, затолкала Хейзел обратно, из родовых путей глубже в матку, – акушерка массировала раздутый живот их матери, пока Хейзел, брыкаясь, не появилась на свет с синюшным лицом и пуповиной, обмотанной вокруг шеи. «Мы думали, что потеряли тебя», – всегда говорила мать, и только недавно Хейзел поняла: целых несколько минут ее родители верили, что Дженни будет их единственным ребенком. Сейчас, глядя на сестру, Хейзел могла себе это представить. Дженни стала еще красивее, ямочки на ее щеках – еще заметнее. У Дженни было лицо в форме сердечка, подвижное и привлекательное, а лицо Хейзел всегда было худым, как у ведьмы. И конечно же, эта родинка. Когда мать заключила Дженни в объятия, Хейзел инстинктивно подняла руку и подалась вперед.
«Близняшки». Так они привыкли ощущать себя. На пижамных вечеринках, школьных мероприятиях, экскурсиях и семейных праздниках они с Дженни были единым целым. Одно имя. Одна спальня, оклеенная розовыми обоями. В детстве Хейзел и Дженни любили меняться одеждой на переменах, чтобы сбить с толку учителей. Они носили одинаковые вещи, Дженни – в фиолетовом, Хейзел – в синем. «Тебя это не бесит? – как-то спросила Хейзел у Дженни, когда один из мальчиков в средней школе пошутил, что пригласит Близняшек на весенний бал. – Ну, то, что мы Близняшки?» Сестра посмотрела на нее таким прищуренным и холодным взглядом, что Хейзел поняла: Дженни старается скрыть, что вопрос ее ранил. Хейзел до сих пор помнила, как скользнула языком по своим передним зубам, более острым и кривым, чем у сестры, как впилась ими, пока не почувствовала вкус теплой крови. «Почему это должно меня бесить?» – спросила Дженни голосом лесного зверька. Хейзел до сих пор сгорала от стыда за тот вопрос. Лишь в последние четыре месяца – с тех пор, как Дженни уехала в колледж, – Хейзел стала отзываться на свое имя. Всю ее жизнь, стоило только прозвучать в комнате имени Дженни, Хейзел оборачивалась, готовая откликнуться.
Сейчас родинка под левым глазом Хейзел была на ощупь такой же, как всегда, – выпуклый мясистый бугорок, по форме немного похожий на слезинку. Люди любили указывать на нее. «Хейзел», – говорили они, постукивая себя по щеке, отличая ее, как будто Хейзел нуждалась в напоминании о собственном несовершенстве.
