«Мне любопытно, Ансель. Тебе тогда было всего семнадцать. Что творилось у тебя в голове, когда ты убивал тех Девочек?»
Тебе хотелось сказать ей, что все было не так. Не было ни мыслительного процесса, ни чего-то еще, что можно было бы отследить. Тебе хотелось рассказать ей о криках, о своей острой потребности в тишине. Ты снова почувствовал себя ребенком, беспомощно стоящим и пытающимся признаться: «Иногда я совершаю поступки, которые не могу объяснить». Потребность была пронзительной, настойчивой. То, что поступок был дурным, на самом деле не имело значения – это казалось самой тривиальной и незначительной деталью.
«Почему именно эти три Девочки в то лето? – спросила детектив. – Почему ты остановился до Хьюстона?»
Ты подползаешь к подносу с холодным завтраком, стоящему в углу камеры, и вытаскиваешь вилку из-под кишащей муравьями яичницы. Ты раздавливаешь вилку ботинком, собираешь зубцы в ладонь, ища самый острый. Когда ты прижимаешь пластик к своему мягкому запястью, он не прокалывает кожу и не останавливает поток воспоминаний.
«Что творилось у тебя в голове?» У тебя действительно нет ответа. Ты объяснил бы это, если бы мог. «Тебе когда-нибудь было так больно? – хотел бы спросить ты. – Тебе когда-нибудь было так больно, что ты теряла себя без остатка?»
Первая Девочка была незнакомкой. В семнадцать лет ты жил один. Ты был единственным ребенком в своем последнем приюте, маленьком домике недалеко от Платсбурга, принадлежавшем семидесятилетней женщине. После того как ты окончил школу, она поселила тебя в трейлере на опушке леса за пятьдесят долларов в месяц. У тебя была летняя работа в «Дэйри Куин»[4] на шоссе и машина, которую ты купил за пачку мятых купюр. Внезапно ты освободился из-под опеки. Одиночество стало шоком для организма. Тебя словно окатили ледяной водой.
Тебе было семнадцать, и у мира появились новые грани. Углы оказались слишком острыми, и ты часами просиживал на затхлом диване в трейлере, копаясь в себе. Было странно учиться в школе, где девчонки смеялись и визжали, а парни смущали друг друга и мерились членами. Но еще страннее оказалось провалиться в жар одиночества. После многочасовых размышлений, когда тебя доканывали неистовые, почти оглушительные крики, ты мог поклясться, что видишь в окне фигуру своей матери, стоящую на опушке леса. Она всегда исчезала, едва появившись.
Это случилось в середине июня. Ты подкатывал к своей коллеге из «Дэйри Куин» – бросившей школу девушке с неровно прокрашенными волосами и перхотью на плечах. Ты делал ей комплименты. Ты дразнил ее, как это делали парни из школы. В конце концов она пошла с тобой в твой трейлер, легла на диван и расстегнула лифчик. Они застали тебя врасплох, когда ты уже дрожал от возбуждения: крики. Бесконечный плач младенца так отвлекал, что у тебя потемнело в глазах. Твой пенис поник. От разочарования крики стали еще громче – и перед тем, как уйти, девушка – твоя коллега – рассмеялась. Этот звук наложился на вопли младенца, подобно омерзительной аудиозаписи. Ты просидел с включенным светом до утра, эхо собственной агонии ужасно звенело у тебя в ушах.
На следующий день на работе она даже не смотрела на тебя. К тому моменту, когда рабочий день закончился, мусор был вынесен в контейнер и дверь «Дэйри Куин» заперта, ты уже полностью погрузился в себя. Всю обратную дорогу шоссе пульсировало – ты кое-как вел свой громыхающий «Фольксваген-Жук», виляя через желтые полосы, и ветер дул тебе в ухо, донося бесконечные, невыносимые крики.
Она материализовалась в лучах фар.
В лунном свете та, первая Девочка, была всего лишь тенью в конце длинной подъездной дорожки. Волна волос. Девочка прищурилась от яркого света твоих фар – она была похожа на зверька, беззащитного и растерянного.
Ты затормозил. Ты открыл дверцу. Ты ступил на гравий.
Теперь время тает. Ты слышишь скрип ручки надзирателя, заполняющего журнал наблюдений за заключенным. Глухой стук его бесцельно затихающих шагов. Ты погружаешься в грязь, в дикую, яростную тьму, камера расширяется и сжимается, пока ты не превращаешься из человека в маленький комочек. Ты прижимаешься лбом к бетону, умоляя младенца. Пожалуйста, перестань плакать.
Если бы Дженни была здесь, она знала бы, что нужно тебя обнять. Она крепко спеленала бы тебя, шепча слова утешения. «Это пройдет, – нараспев протянула бы Дженни, и ее кожа была бы похожа на спелый фрукт. – Это всегда проходит».
Дженни приходит в моменты твоей наивысшей слабости. Когда тебе больше всего хочется забыть.
Ее волосы, веером рассыпавшиеся по выцветшей наволочке.
Ее следы после душа, мокрые отпечатки ног на полу в ванной.
Первое воспоминание Хейзел о себе было всегда связано с воспоминанием о сестре.
