Это воспоминание было из тех, что преследуют, одолевают, таятся в самом костном мозге. Оно появлялось, когда у Хейзел учащался пульс, – каждый раз, когда она выходила на сцену или слишком быстро ехала по шоссе, она переносилась в него. В этом воспоминании Хейзел была просто колышущейся массой ткани, мутной и плавающей. Ее окружала темнота, стучащая как барабан.
Об этом времени свидетельствовал снимок УЗИ, который ее мать держала на прикроватной тумбочке. В серебряной рамке Хейзел и ее сестра были двумя крошечными скоплениями молекул, растущими вместе в этом темном и первобытном пространстве. Ее мать обожала этот снимок, потому что было видно даже тогда, когда ни у одной из них еще не было ушей и ногтей на ногах: две крошечные перепончатые ручки тянулись друг к другу, словно глубоководные существа в безмолвном разговоре.
В каждую важную секунду своей жизни Хейзел слышала призрачное сердцебиение сестры, накладывающееся на ее собственное, как будто они все еще вместе плавали в материнской утробе. Это был привычный ритм. Самый успокаивающий стук. И как бы далеко они ни находились друг от друга, какими бы разными или далекими ни были, рука Хейзел всегда поднималась, чтобы встретиться с рукой Дженни.
В то утро, когда Дженни ехала домой из колледжа, Хейзел сидела под душем, позволяя обжигающим струям воды хлестать по изгибу спины. Сиденье, которое родители установили в углу ванны, скользило под ее голыми бедрами, и Хейзел осторожно намылила колено, проводя губкой по зарубцевавшейся ткани. Область, где врачи зашили кожу, все еще была ярко-красной, как волдырь, – она могла видеть точное место, где ее связку заменили связкой незнакомца, умершего прямо перед операцией. Глядя на свое колено, Хейзел часто думала об этом безымянном человеке, от которого теперь остался только пепел или кости.
Она быстро вымыла голову, затем выключила воду, слушая, как падают капли. Внизу суетились родители – мать почем зря громыхала на кухне, возясь с маринадом для рождественской грудинки. Лопата отца, расчищающего снег для машины Дженни, скребла по подъездной дорожке. Последнее время они пребывали в суматохе; ее мать завернула подарки несколько недель назад, и с тех пор свертки в глянцевой бумаге, собирая пыль, ждали своего часа под елкой. Отец Хейзел работал на дому; мать специально по случаю приезда Дженни превратила его кабинет в гостевую – вернулась одним холодным днем из универмага с охапкой занавесок, постельного белья и банальной фотографией пляжа на закате, вставленной в рамку. Она чуть не впала в истерику, когда поняла, что забыла наволочки на кассе. «Думаю, ему будет без разницы, если ты наденешь старые
Хейзел осторожно встала, приподняв правую ногу, чтобы не перегружать колено, и перегнулась через край скользкой керамической ванны, потянувшись за полотенцем. Руку свело от напряжения, мышцы, бездействовавшие несколько месяцев, ослабли. Добравшись до унитаза и сев на крышку, Хейзел обмотала волосы полотенцем, гадая, где сейчас может быть Дженни.
Это была игра, в которую они играли в детстве. Они называли ее Вызовом.
«Я чувствую, когда ты болеешь, – сказала Дженни, появившись в кабинете медсестры начальной школы еще до того, как позвонили их матери. – И я чувствую, когда тебе грустно». Дженни будила Хейзел среди ночи, вытаскивая ее из самых страшных кошмаров. «Я могу читать твои мысли», – говорила Дженни. Хейзел пугалась такого вторжения, а Дженни лишь смотрела на нее в замешательстве. «Что? – спрашивала она. – Разве ты не можешь читать мои?» Хейзел погружалась глубоко в себя, пытаясь представить внутренний мир Дженни так же, как собственный. Ей никогда не удавалось читать мысли Дженни, но она не прекращала попыток и утверждала, что обладает такими же телепатическими способностями. «Ты врешь», – догадывалась она, когда Дженни притворялась, будто у нее болит живот. «Тебе нравится этот парень!» – поддразнивала она, когда Дженни скрещивала руки на груди у шкафчика в средней школе. Хейзел не назвала бы это Вызовом – на то, что делала Дженни, она была неспособна. Это была просто интуиция, выработанная за много лет наблюдений. Хейзел знала натуру своей сестры.
Сейчас Дженни, должно быть, ведет машину. Дорога от Университета Северного Вермонта до их дома в пригороде Берлингтона занимает чуть больше часа. По радио играет песня Nirvana, и руки Дженни танцуют на руле. Новый парень Дженни сидит на пассажирском сиденье – здесь картинка меркла, расплывалась.
Хейзел взяла свои костыли и вытерла запотевшее зеркало. В тусклом зимнем свете она выглядела бледной, унылой, безжизненной. Она была не похожа на Дженни. Она была не похожа даже на саму себя.
