Дженни стояла внизу лестницы. Когда Хейзел оторвалась от сложных манипуляций с костылями, Дженни мягко и выжидающе улыбалась: те же сестринские глаза, тот же сестринский рот – вся та же Дженни, ее сестра, в ожидании. На ней были массивные военные ботинки, армейская парка, которую Хейзел никогда раньше не видела, и большой ремень с заклепками, как у Кортни Лав. Когда Дженни заключила Хейзел в объятия, прихожая наполнилась ее запахом, пробивающимся сквозь что-то незнакомое. Новая марка мыла или, может быть, шампуня, фруктового и сладкого. Хейзел захотелось чихнуть.
– Как же хорошо быть дома, – восхитилась Дженни, нагнувшись, чтобы приласкать собаку, которая теребила толстыми лапками ее джинсы.
Она обернулась к парню позади себя.
Новый парень Дженни оказался совсем не таким, как ожидала Хейзел. Она знала, что сестре нравятся мощные плечи и жилистые, мускулистые шеи, парни, похожие на стволы деревьев. К окончанию школы Дженни и Хейзел поделили мир поровну: у Хейзел были занятия балетом, сменяющие друг друга пуанты и юбки с запа́хом и сложные графики репетиций, которые приходилось подстраивать под их совместное пользование общей машиной. В свою очередь Дженни застолбила учебу. У Дженни были экзаменационные отметки, табели успеваемости, Почетное общество. Хейзел обычно могла найти сестру возле витрин со спортивными кубками: та смеялась, непринужденно прижавшись к груди хоккеиста, полузащитника или чемпиона штата по толканию ядра. Хейзел знала этих парней только по рассказам, которыми Дженни делилась, подвозя ее в студию, – она внимательно слушала, испытывая одновременно восторг и отвращение.
Парень, стоявший в прихожей, определенно не был спортсменом. Он был худощав и напряжен, на переносице болтались огромные очки. Из-под отворотов коротких брюк виднелось несколько жестких волосков на щиколотках.
– Ты, наверное, Хейзел, – сказал он. – Я Ансель.
Когда Ансель улыбнулся, улыбка расплылась по его лицу, словно разбитое яйцо всмятку. «Конечно, – подумала Хейзел, – конечно, Дженни должна была выбрать такого человека. Человека-магнита». Хейзел покраснела от его внимания, осознавая свое место в рамке этого момента. Ее существование упростилось. Она была дублершей Дженни.
– Ансель, – произнесла Хейзел. – Я столько о тебе слышала.
Это была неправда, и Хейзел пожалела, что так сказала. Когда Ансель уверенно протянул руку, Хейзел напрягла мышцы живота – «все тело вращается вокруг своей оси». Она сняла вспотевшую руку с металлической перекладины костыля и пожала его ладонь.
Дженни не звонила после того вечера на сцене. После трехчасовой операции, после того как палату Хейзел завалили открытками и цветами, после того как ее руки накачались от постоянного катания кресла-коляски по больничным коридорам – от Дженни не было ни весточки. Даже после того как Хейзел разместили на родительском диване, где она просидела следующие шесть недель, лишь изредка поднимаясь наверх, чтобы принять душ, – ничего. Дважды Хейзел звонила в общежитие, оставляла сообщения веселой старосте. Дженни не перезванивала.
«Она думает о тебе», – неубедительно говорила мать, принося очередную тарелку супа.
Пока она чахла на диване, а Герти пускала слюни ей на колени, Хейзел пыталась вызвать в воображении сестру. В болеутоляющем тумане она представляла Дженни на пятничной вечеринке, одетую в джинсовую юбку, которую они тем летом отхватили в комиссионке. Дженни в среду утром, выковыривающую дыню из несвежего фруктового салата в столовой или направляющуюся на занятия с Pearl Jam в плеере. Хейзел не могла представить себе занятия Дженни: она никогда не бывала в настоящем университетском городке: когда Дженни с отцом ездили туда на экскурсию, ее расписание было уже заполнено репетициями. Она представляла твидовые жакеты, классические рубашки, пальцы сестры, сжимающие карандаш. Эти образы казались Хейзел искусственными – не столько Вызовом, сколько фантазиями, которые, скорее всего, не имели ничего общего с реальностью Дженни. Эти попытки только злили ее. «Где ты?» – жалобно вопрошала Хейзел, и ее колено пульсировало, словно под кожей был гравий.
Отец затащил чемоданы на крыльцо, и из заиндевелого тупичка в дом ворвался морозный декабрьский воздух. Долгое напряженное мгновение Хейзел смотрела на сестру, которая выглядела неуловимо изменившейся. Когда взгляд Дженни скользнул к коленному бандажу Хейзел, а затем снова на нее, она ничего не сказала, но Хейзел заметила блеск в ее глазах. Во взгляде Дженни было удовлетворение. Сияние мудрости. Как будто Дженни знала, что значит быть стойкой сестрой.
Пока все готовились к ужину, Хейзел сидела за столом. Обычно они с Дженни вместе раскладывали приборы, препираясь о том, какие салфетки использовать. Но сейчас у раздвижной стеклянной двери стояли костыли Хейзел, и она была освобождена от этой обязанности.
