Мать подала курицу, и Дженни указала на открытую бутылку вина. Хейзел отрицательно покачала головой. Ей никогда не нравился вкус алкоголя и то, как от него кружилась голова, а кроме того, у нее еще оставалось несколько таблеток обезболивающего. Ее мать отсчитывала их каждое утро, настаивая на том, чтобы Хейзел постепенно снижала дозу. «Ты должна быть осторожна, – говорила мать. – Зависимость у тебя в крови. Посмотри на своего дедушку». Хейзел вяло жевала курицу, половина таблетки растворилась в ее организме, притупив пульсацию в колене. Зубы у всех потемнели от вина, мать беспокойно теребила волосы, задавая Анселю вопросы об учебе, на которые тот почтительно отвечал. По его словам, он изучал философию и собирался поступать в магистратуру. «Я хочу стать академическим писателем. Мысль – это самое чистое, что можно оставить после себя». Его мягкий, мелодичный голос просачивался в сердце Хейзел, словно чернила. Кожа у него была молочно-бледная, внутренние стороны предплечий – белые, как чистый лист бумаги. Он действительно был красив той красотой, которая с каждым взглядом становится все более заметной.
Она вздрогнула, когда он произнес ее имя.
– Хейзел, – сказал Ансель, и ей показалось, будто ее осветил луч прожектора. – Дженни говорила, что ты балерина. Как себя чувствует твое колено?
– Оно почти зажило, – вмешалась мать. – Еще несколько недель на костылях, потом физиотерапия. Скоро она снова будет танцевать.
Хейзел вежливо кивнула. Ансель задержал на ней взгляд, полный искреннего любопытства, – никто не смотрел на нее так уже несколько месяцев. Без жалости и неловкости. Она уловила в полумесяце его улыбки проблеск восхищения, долю того благоговения, которое она вызывала у зрителей после безупречной серии фуэте.
– У меня есть объявление, – провозгласила Дженни, отвлекая внимание Анселя. Губы Дженни были запачканы фиолетовыми винными пятнышками – Хейзел охватила неудержимая вспышка ненависти.
– Я думала об истории нашего рождения, – сказала Дженни. – О медсестре, которая нас спасла. Мы так и не узнали, как ее зовут, но именно благодаря ей мы живы. Или, по крайней мере, она спасла жизнь Хейзел, верно? В общем, я определилась со специальностью. Я хочу изучать сестринское дело. Если конкретно – акушерство.
Родители Хейзел, сидевшие по другую сторону стола, невольно просияли от гордости. Непомерной, почти непристойной. Комната казалась холодной, все – пьянее и сентиментальнее, чем еще несколько минут назад. Эта показуха стала вдруг такой бессмысленной. Когда отец поднял стакан с виски, чтобы произнести тост, а Дженни вскинула заляпанный бокал с вином, Хейзел вцепилась в свою воду и таращилась на кухонную лампу, пока та ее не ослепила.
В эту ночь, засыпая, Хейзел провалилась в воспоминание.
«Давай же, – говорила Дженни, вися на самой дальней перекладине и держась за нее длинными руками. Солнце палило над раскаленной детской площадкой. На Дженни был наряд, который они упросили маму купить и делили на двоих: блестящее свадебное платье с рукавами как у принцессы Ди. В груди Хейзел кристаллизовался страх – ее плечи болели, она, тщательно примерившись, уже одолела две перекладины. Дженни в белом развевающемся наряде казалась очень далекой, вспотевшие пальцы Хейзел соскальзывали. «Ты должна верить, что у тебя получится, – сказала Дженни. – Хейзел, оттолкнись всем телом и раскачайся».
Рождественское утро. Окрестности укрылись нежным белым покрывалом – только что забрезжил рассвет, над сверкающим от снега пригородом поднималось ласковое оранжевое солнце. Хейзел лежала в постели, напряженная и встревоженная. Дженни ночевала в гостевой с Анселем, и односпальный матрас на ее кровати казался особенно пустым.
После травмы тело Хейзел приобрело форму, которую ее одежда не узнавала. Ее живот и бедра округлились, мышцы икр уменьшились. Пояс пижамных штанов казался слишком тесным. Хейзел просунула руку под резинку и оттянула ее. Ее тело казалось таким чужим, словно кто-то другой скользнул рукой к ней в трусы, под кустик волос и дальше, во влажную ложбинку. Она подумала об Анселе. О его шелковистой коже. О том, как улыбка разливалась по его лицу, словно поток воды. Все происходило как в кино, в прозрачном желтом свете: Ансель навис над ней, Хейзел раскинулась на кровати: она гладила его напряженные мускулистые плечи, по коже его подтянутого живота тянулась тонкая дорожка волос, уходящая за пояс, клетчатые бóксеры сползли с его бедер. Он наклоняется, раздвигая ее двумя пальцами, его улыбка опускается, завораживающая, заразительная…
Хейзел кончила раньше, чем была готова. Она подалась навстречу своим пальцам с судорожным стоном, который слишком быстро растаял, ее ноги дрожали под одеялом, удушающе липким. Обвинение. Когда она вытащила руку из-под одеяла, ее пальцы были блестящими и скользкими, а кожа на них сморщилась, как будто она слишком долго пробыла под водой.
