Хейзел и ее родителям было строго-настрого запрещено расспрашивать о семье Анселя. «Все сложно», – утверждала Дженни. Но отец сестер пил виски.
– Так, – сказал он, разрумянившись. – а как в твоей семье отмечают Рождество, Ансель?
Это было похоже на шок от дурных новостей. В комнате воцарилась долгая тягостная пауза, полная ужаса. Хейзел буквально видела, как вопрос отца повис над столом. Ей хотелось протянуть руку, схватить эти слова и запихнуть их обратно ему в рот. Она не отрывала взгляда от своей тарелки, где обглоданные кости уныло поблескивали в лужице сока. Герти, в блаженном неведении сидевшая у ног, с надеждой смотрела на нее влажными глазами с обвисшими веками.
– Я вырос в системе опеки, – ответил Ансель. Хейзел увидела, как лицо ее отца исказилось от стыда, когда он осознал свою оплошность. – У нас не было традиций.
– Мне так жаль… – пролепетала ее мать.
– Все в порядке.
В воздухе сгустилась неловкость, смешанная с чем-то еще. Хейзел знала это чувство по годам, проведенным на сцене, когда она была нужна зрителям. Ансель зацепил их. Загипнотизировал.
– Родители бросили меня, когда мне было четыре года, – сказал он. – Я не помню, как проводил с ними праздники. У меня был младший брат, но он умер.
Ужасно, как мало Хейзел знала. Она ничего не знала ни об этом человеке, ни о тех бесконечных мгновениях, которые провела с ним Дженни. Она ничего не знала о мире в целом. Хейзел была здесь, в скучном уютном доме, который она всегда воспринимала как данность, полном носков для подарков и еды, которую они выбрасывали, когда она портилась. В этом милом маленьком городке, где никогда не случалось ничего плохого. Ее родители были небогаты, но жили в достатке. Она никогда не хотела чего-то, что действительно не могла получить.
– В последнее время я много читал по философии, – сказал Ансель. – В частности, Локка. Он отвергает концепцию телесного тождества, идею о том, что наша физическая сущность делает нас теми, кто мы есть. Вместо этого он обращается к памяти. Память – это то, что делает нас индивидуальными, то, что отличает мое человеческое сознание от вашего. У меня есть идея. Или, пожалуй, теория. Нет ни добра, ни зла. Вместо этого у нас память и выбор, и все мы находимся в разных точках спектра между ними. Мы созданы тем, что с нами произошло, и нашими решениями о том, кем нам быть. В любом случае я хотел поблагодарить вас. Всех вас – за то, что приняли меня в своем доме. Дженни – за все. Если я – просто череда решений, я рад, что они привели меня сюда.
И тут Хейзел это поняла. Проблеск интриги, которая затянула Дженни и мало-помалу уводила ее все дальше. Хейзел и сама задыхалась от избытка адреналина и ошеломленного любопытства. Трагедия имела свою форму. Клубок, который так и просился, чтобы его распутали. То, чего хотела Хейзел, было невыразимо, неосязаемо, слишком расплывчато, чтобы его коснуться, – то, чего она хотела, уже принадлежало ее сестре.
Ванная напоминала прохладную черную пещеру. Хейзел неловко ввалилась внутрь, с грохотом уронив костыли на пол. Она не потрудилась включить свет – ей не хотелось видеть бежевую краску, покосившийся пейзаж на стене, вазочку с ракушками, которую ее мать каждую неделю протирала от пыли. Она склонилась над унитазом и сунула лицо прямо в чашу, остановившись в нескольких дюймах от зловонной воды. Хейзел вызвала у тебя рвоту под приглушенное звяканье вилок и вежливые голоса, доносившиеся из-за двери.
Она ненавидела Дженни. Настоящей ненавистью, жгучей и осознанной. Хейзел рвало, она желала извергнуть из себя всю скорбь и ужас этого горького, эгоистичного чувства. Но понимала: оно все равно будет тлеть в ней, пока не угаснет, превратившись обратно в безграничную любовь, которую она всегда знала. Любовь между сестрами была не такой, о которой Хейзел читала в книгах и от которой млела в кино. Она представляла собой нечто особенное – тихое знание, которое текло по ее венам, даже когда Дженни была за много километров от нее. Сестринская любовь была как пища, или воздух, или сама память. Она была молекулярной. Она составляла ее сущность. Но Хейзел не выбирала эту любовь и потому всегда негодовала из-за той части себя, которая боялась – а может, и надеялась, – что она больше никогда никого не полюбит так, как любит Дженни.
Стук в дверь.
Хейзел лежала на своей односпальной кровати, слушая в плеере старый диск Спрингстина, который нашла в музыкальном магазине в центре города.
В тусклом свете, падавшем из коридора, Дженни казалась тенью. На ней были пижамные штаны и линялая мешковатая футболка – уезжая из дома, она не забрала ее с собой.
Эта футболка была хорошо знакома Хейзел. Иногда, когда ей надоедала собственная одежда, она ковыляла к комоду Дженни, чтобы, порывшись в ящиках, натянуть забытую Дженни футболку с концерта Nirvana на свои худые бока и втиснуться в вышедшие из моды джинсы, которые Дженни не настолько любила, чтобы взять с собой в колледж.
