Дженни забралась в кровать Хейзел и обняла свои колени. Хейзел стянула с головы наушники. Матрас Дженни на другом конце комнаты был голым – их мать сняла постельное белье, хотя и оставила развешанные на стене плакаты Дженни.
– Тебе получше? – спросила Дженни в мягком свете лампы. – Мама хотела, чтобы я тебя проведала.
– Я в порядке, – ответила Хейзел, но ее слова прозвучали резко.
– Ты злишься, – сказала Дженни.
– Я не злюсь, – возразила Хейзел, и это было правдой. Она устала. Она чувствовала себя потерянной и вялой. Ей было даже жаль, что она не злится, – так было бы легче, чем в этом безграничном и пустом ничто.
– Я видела, – сказала Дженни. – Я видела, как ты смотрела на меня за ужином.
– А, ты заметила? Ты не смотришь мне в глаза с тех пор, как вернулась домой.
Долгая напряженная пауза.
– Мне жаль насчет твоего колена, Хейзел, – наконец произнесла Дженни.
Это признание казалось невероятно незначительным. Дженни впервые заговорила о ее травме. Хейзел с поразительной ясностью поняла, почему Дженни игнорировала ее колено. Не потому, что Дженни было все равно. Нет, Дженни прекрасно знала, что означает колено Хейзел – что означает ее неудача – для них обеих. Проще было не смотреть.
– Трудности изменят тебя, – сказала Дженни. – Меня научил этому Ансель. Я не знаю, что такое настоящие невзгоды, и ты тоже.
Хейзел собиралась возразить, защитить свои страдания, но Дженни продолжила:
– Нам все досталось на блюдечке, Хейзел. Этот скучный маленький домик, три спальни, кремовый ковер. У нас есть родители, которые нас любят. – Дженни помолчала, прикусив губу. – Ансель не такой. Он жил в четырех разных приемных семьях. А его младший брат, о котором он упоминал за ужином? Я никогда не слышала, чтобы он говорил об этом вслух, до сегодняшнего вечера. Что его брат умер. Ансель никогда не рассказывал мне эту историю, но он кричит во сне. «Малыш! – зовет он. – Малыш!»
Дженни всегда казалась старше Хейзел – в детстве она постоянно напоминала Хейзел об этих трех минутах. Сейчас, когда они сидели на детской кровати Хейзел и под ее бедром был зажат плюшевый жираф, этот контраст особенно ощущался. Он был колоссальным.
– Ансель не такой, как все, – сказала Дженни. – Он чувствует не так, как другие люди. Иногда я думаю: чувствует ли он вообще что-нибудь?
– Если он вообще ничего не чувствует, то как ты можешь быть уверена, что он тебя любит? – медленно спросила Хейзел.
Дженни только пожала плечами:
– Пожалуй, никак.
Резкие, почти оглушительные различия.
Дженни с ее дыханием, пахнущим виски, и размазавшейся подводкой была будто заново создана кем-то другим. Она больше не была второй половинкой Хейзел, а была независимым, пульсирующим и трепещущим существом. «Вернись», – хотелось взмолиться Хейзел, хотя она и знала, что это бесполезно. Она больше не была для сестры самым близким человеком. Из «мы» они стали двумя отдельными людьми, растущими разными темпами: одна – бодрствующая и пылающая, другая – бесформенная и цепкая.
Дженни встала, ее волосы, примятые о стену, были растрепаны и торчали во все стороны. В дверях она остановилась, снова превратившись в силуэт:
– Мне жаль. Насчет твоего колена. Прости, что не приезжала домой. Прости, что не звонила.
Слова казались бесполезными. Слишком легкими.
– Почему? – спросила Хейзел.
– Я почувствовала это, – ответила Дженни. – Как в детстве. Я занималась в библиотеке и почувствовала в ту же секунду, как это произошло. Как будто порвались мои собственные связки. Это было больно, Хейзел. Впервые я пожалела о том, что у меня есть этот дар.
После ухода Дженни комната показалась Хейзел пустой и изменившейся. Дженни оставила на одеяле один-единственный блестящий волосок. Хейзел подняла его за кончик и посмотрела, как он изящно колышется в воздухе. Она поднесла его к губам. Покатала во рту. У волоска не было никакого вкуса, подушечкой языка она ощущала лишь его форму, похожую на паутинку.
Представление началось как обычно. «Лебединое озеро». Софиты жарко светили, пуанты Хейзел мягко пружинили по сценическому линолеуму. Она надела их в последний раз, прежде чем пришить ленточки к новой паре. Пальцы не чувствовали ничего особенного, хотя, наверное, должны были бы. Она дошла почти до финала, исполняла свой последний сольный танец и чувствовала себя неутомимой, полной энергии. Когда Хейзел начала крутить фуэте, зрители принялись кружиться и останавливаться, восемь счетов и снова, ее голова вертелась вслед за телом.
Когда это произошло, она была полностью погружена в танец. Хейзел чувствовала благодарность за те последние мгновения, когда она была собой. За то, как ноги несли ее во время подготовки к прыжку, па-де-бурре, двух прыжковых шагов перед гран-жете. В бесконечное мгновение до падения, до того, как ее колено хрустнуло и подломилось, Хейзел подумала: «Любовь – это обожание. Любовь – это вздох, любовь – это усилие, любовь – это вот это». Мимолетный проблеск вечности, пылающей в золотых лучах софитов. Это единственное, чего она когда-либо жаждала.
Хейзел не знала, как долго она проспала, когда ее разбудил лай.
