Она все еще была в своем рождественском платье, задравшимся до талии, ноги неудобно раскинуты поверх одеяла. В комнате темно, затхло и тихо, тишину нарушал лишь настойчивый лай Герти, который доносился из-за задней двери, – они привыкли не обращать внимания на собаку, она сама успокаивалась и засыпала. Но поскольку Герти продолжала надрываться, Хейзел с трудом поднялась с кровати и на одной ноге пропрыгала мимо окна.
Ее остановило внезапное движение. Что-то мелькнуло за стеклом. Хейзел потерла глаза и проморгалась, чтобы убедиться, что это не сон.
Это был Ансель, отчетливо видимый в лунном свете. Он стоял под кленом на родительском заднем дворе во фланелевых штанах, заправленных в зимние ботинки. Он опирался на лопату из гаража, из рукавов его куртки показывались запястья, когда он сгребал комья снега и мокрой земли. Хейзел ошеломленно смотрела, как Ансель копает яму. Она была глубиной примерно в тридцать сантиметров – он копал, пока его предплечье не исчезло в глубине. К тому времени, как он отряхнул землю с ладоней, Герти затихла, и Хейзел снова легла в постель, прислушиваясь к шороху стеклянной раздвижной двери и шаркающим поднимающимся по лестнице шагам Анселя.
Часы показывали 4:16 утра – Дженни, конечно же, спала, ничего не подозревая. Заснуть было невозможно, мозг Хейзел кипел от странности увиденного. Минуло пять часов утра, затем шесть. К половине седьмого небо за окном посветлело, обретя нежную бездонную голубизну, и в коридоре послышался новый звук. Поначалу он был таким слабым, что Хейзел напрягла слух.
Перешептывание. Шелест.
На этот раз Хейзел потянулась в полумраке за костылями. Дверь ее спальни открылась бесшумно – она мягко зашагала по ковру, чувствуя, как тревожно и вяло бьется ее сердце. Еще не добравшись до гостевой, она уже знала, что именно там увидит.
Дверь была слегка приоткрыта, они лежали голые поверх одеяла. Их освещало восходящее солнце, их глаза были закрыты – спина Дженни была прижата к груди Анселя, а массивная рука Анселя обхватывала грудь Дженни, он толкался в нее, и его член влажно поблескивал. Его белые руки были начисто вымыты, ни следа грязи. Хейзел засомневалась, не приснилась ли ей та сцена, не вообразила ли она все это.
Ноги Дженни были раздвинуты, голова запрокинута назад; в лучах зимнего рассвета ее шея казалась такой хрупкой и беззащитной. В скудной полоске света тело Дженни необязательно было Дженни. Это могла бы быть Хейзел, покрытая потом, расслабленная и задыхающаяся от наслаждения. Хейзел, отдавшаяся движению, которое делает тебя мудрее, которое делает тебя отдельной, которое делает тебя настоящей.
Ансель открыл глаза.
Хейзел не успела отойти от двери или спрятаться. В ужасную миллисекунду до того, как она в шоке отшатнулась, опираясь на костыли, взгляд Анселя впился прямо в нее. В нем было что-то новое, дикое, как влажная зараженная почва под перевернутым камнем. Она стала свидетельницей тайны во дворе, чего-то, что должно было остаться скрытым. И теперь на глазах у Хейзел Ансель возвращался, превращался из одиночки в пару, проникал обратно в Дженни. Пугающим был страстный напор его тела. Поразительным – то, о чем оно ей поведало.
Вселенной безразлично, как ты любишь. Ты можешь любить вот так – настойчиво и скользко, как девушку, как жену. Ты можешь любить как сестра или даже близняшка. Это не имеет значения.
Две соединенные вещи всегда должны будут разделиться.
На обед – подливка. В твою камеру проскальзывает размокшая масса – студенистый сгусток поверх мизерной порции индейки и полстакана фасоли, плавающей в воде. Сегодня никакого кофе – по всему ряду разносится коллективный гул недовольства. Отсек А организован так, что никто друг друга не видит, но у каждого заключенного – свои звуки, и ты их различаешь. Сегодня они голодны. Отправляя в рот бесформенную массу, ты представляешь, что ешь чизбургер, откусывая кусочек горячей розовой котлеты слабой прожарки.
Ты когда-то читал, что радость – родственница любви. Если ты неспособен на любовь, то, по крайней мере, есть эта слабая родственница, такая соблазнительная в твоих воспоминаниях: вкус идеально приготовленного мяса, тающего на языке. Ты умеешь глотать, закрывать глаза и наслаждаться.
Ты узнаёшь Шону по шагам. Она шаркает при ходьбе, это так непохоже на тяжелую поступь мужчин. Медленное ковыляние, свидетельствующее о постоянной неуверенности в себе. Крики младенца прекратились, и ты сидишь на краю койки, делая ровные вдохи. «Малыш мертв, – повторяешь ты себе. – Малыш мертв». Ты вспоминаешь социальную работницу с толстыми узловатыми пальцами, которая усадила тебя за стол: «Твой брат теперь в лучшем месте». Она была слишком занята, или ей было слишком больно – но она не смотрела тебе в глаза.
