То подростковое лето шло своим чередом: 1990-й, Bon Jovi и Vanilla Ice. Поисковые группы выдыхались. Плакаты с фотографией пропавшей выцвели, новостные программы сошли на нет, и только в самые неожиданные и сюрреалистичные моменты ты задумывался о том, что натворил. Ты убил человека. Девочку. Ты помнил само убийство лишь обрывками: свой расстегнутый, волочащийся ремень, мозоли на своих руках от затягивания. Этот факт казался совершенно оторванным от твоего существа, смутно связанным с тобой, но не слишком актуальным. Ты просыпался посреди ночи от обычных звуков трейлерного парка, и тебе чудились шаги. Сирены. Лязг цепей. Ты сворачивался калачиком под дешевым колючим одеялом, уверенный, что вот оно – наконец-то за тобой пришли.
Но этого так и не произошло. Шел июль, а ее все еще не нашли.
Поздно вечером ты ездил в закусочную. Закусочная, расположенная в темном уголке у шоссе, закрывалась в полночь, и тебе нравилось проводить эти сонные часы, попивая кофе в дальней кабинке, подальше от своего унылого трейлера. У твоей любимой официантки были светлые волосы, собранные в высокий хвост, и россыпь веснушек на щеках – она без умолку болтала, подливая тебе кофе. Она была юной, лет шестнадцати, и легко краснела. «Анжела», – гласил бейджик на ее переднике. Ты повторял ее имя в дýше, в дороге, в морозильной камере, когда раскладывал упаковки с ванильным мороженым.
По правде говоря, крики возобновились.
В течение нескольких дней после той, первой, Девочки ты был уверен, что избавился от них навсегда. Все стало легче. Красивее. Ты задавался вопросом: не это ли чувство люди называют счастьем? У тебя все еще была летняя работа в «Дэйри Куин». Ты раздавал улыбающимся детям рожки с мороженым, делал комплименты коллеге по поводу ее стрижки. Она склоняла голову набок и смущенно бормотала «спасибо». Ее слова были проникнуты подозрением, тихим страхом, который тебя злил, – крики младенца медленно просачивались обратно в тебя. Словно протечка в потолке.
В ту ночь было сыро. Середина июля. Ты помнишь, что пот насквозь пропитал твою футболку. За подсвеченной витриной закусочной Анжела складывала стулья, мыла пол, выключала свет. Наконец она вышла из ресторана с сумочкой под мышкой, повозилась с ключами, заперла дверь и, прищурившись, посмотрела через тротуар на свою машину. Сначала она не заметила тебя, неподвижно стоявшего посреди пустой парковки. Услышав твое дыхание, она вздрогнула. Она сразу же почувствовала опасность. Анжела пронзительно закричала, но ты зажал ей рот рукой.
Дальше все было по-другому.
Облегчение было приглушенным. Размытым. Слабый, вялый кайф. Эта Девочка не вызвала и доли таких чувств, как первая. К тому времени, как ты затащил ее обмякший труп в свою машину, к тому времени, как ты с помощью тачки проложил за своим трейлером тропинку через густые заросли, к тому времени, как она присоединилась к другой Девочке в земле в диком центре заброшенного леса, оно уже прошло. Облегчение. Как будто его и не было вовсе. Твое тело было покрыто грязью, а из-за крон деревьев угрожающе выглядывало солнце. Твои ладони горели от волдырей, вздувшихся в тех местах, где ремень содрал кожу, а в пальцах был зажат жемчужный браслет с запястья Девочки.
Всплыло воспоминание, погребенное до того момента в памяти. Твоя мать застегивает у тебя на шее цепочку: «Это всегда будет оберегать тебя». Ты прижал к лицу грязные ладони. Ты зарыдал.
Они будут здесь с минуты на минуту. Шона и команда по перевозке.
Ты встаешь, чтобы достать с полки письмо Блу. Письмо состоит всего из одной страницы: ты складываешь его до как можно меньшего размера и засовываешь за резинку штанов. Этот единственный листок бумаги отправится с тобой, и его уголок будет впиваться тебе в бедро, когда ты вырвешься на волю.
Но фотография. Ты не знаешь, что делать с фотографией. Брать ее с собой кажется слишком опасным – когда ты подносишь «Синий дом» к лицу, изображение расплывается. Вблизи ты почти видишь солонки, перечницы и покрытые коркой бутылки кетчупа. Ты почти слышишь жалобное гудение автомата с газировкой, кудахчущий смех Блу из-за кухонной двери. Но, вдыхая, ты ощущаешь только запах глянцевой бумаги.
Когда ты высовываешь язык и касаешься поверхности, фотография оказывается горькой. Металлической. Ты чувствуешь вкус чернил, химикатов.
Поморщившись, ты отрываешь один уголок: край лужайки, припаркованную машину Блу. Ты кладешь его в рот, как ломтик картофельных чипсов. Чернила царапают горло, вызывая сладкое, ядовитое жжение, и ты понимаешь, что тебе нужно сделать. Ты разрываешь драгоценную фотографию на полоски, понятные твоим зубам. От привкуса чернил подкатывает тошнота. Ты все равно продолжаешь жевать, пока фотография не исчезает в твоем саднящем горле, пока «Синий дом» навсегда не становится частью тебя.
