Ты тянешь изо всех сил.
То, что выскальзывает оттуда, – не пистолет. Не оружие. Это металлический конец пары оборванных стартерных кабелей.
«А что, если это сделал я?»
Ты задал Шоне этот вопрос прошлой ночью, прижавшись лбом к мутномy стеклу.
«Сделал что?»
«Сама знаешь. Все, в чем меня обвиняют».
«Зачем? – спросила Шона. – Как ты мог творить такие ужасы?»
«Я невиновен, – сказал ты ей. – Но допустим, что я это сделал. Всего на секунду. Ты все равно меня любила бы»
Ты был уверен. Ты не сомневался, что завел Шону так далеко, что она готова к такой возможности, что до сих пор она притворялась, будто заблуждается, но в глубине души знала правду. Омерзение в ее глазах поразило, как удар. Это было завороженное отвращение, к которому примешивалось непривычное недоверие. Ты был уверен в угодливом смехе Шоны, в ее застенчивом желании. Ты был уверен, что она легко ответит «да».
«Конечно же, я этого не делал», – слишком поспешно заверил ты.
Долгая пауза. На мгновение ты задумался, не облажался ли. Не пойдет ли прахом весь труд, который ты вложил в Шону, из-за этой крошечной ошибки. Ты попытался дать задний ход, но ее лицо уже поникло.
«Все это есть в моей Теории, – сказал ты, хватаясь за последнюю соломинку. – Ты поймешь, когда прочтешь ее. Добро и зло – просто истории, которые мы рассказываем сами себе, нарративы, которые мы создали, чтобы оправдать свое существование. Нет ни полностью хороших, ни полностью плохих людей. Каждый заслуживает шанса продолжать жить, разве тебе так не кажется?»
Свет флуоресцентных ламп был ослепительно-белым. Вокруг рта Шоны краснели воспаленные прыщики.
«Мне нужно идти, – пробормотала она, отходя. – Я дам тебе ответ утром».
После твоего неожиданного выпада охранники напрягаются, с беспокойством вскидывают автоматы и предупреждающе рявкают. Ты таращишься на ржавые оголенные жилы стартерных кабелей.
Теперь ты понимаешь, что произошло.
Варианты действий: ты мог бы разбить себе голову о стекло. Ты мог бы вытянуть ноги и пнуть по спинке водительского сиденья. Ты мог бы закричать, требуя всего, что запланировал. Скованный наручниками, ты мог бы дотянуться до проводов зажигания. Правда ошеломляет, сражает наповал. Ты – восемьдесят килограммов плоти, пристегнутых наручниками к виниловому сиденью и окруженных пятью вооруженными, хорошо подготовленными охранниками. Ты доверился Шоне, человеку, которого сильно переоценивал, – человеку, который подтверждает единственное, что ты когда-либо знал о женщинах.
Они всегда тебя бросают.
Лаванда разговаривала с секвойями, и иногда они ей отвечали. У деревьев особый язык. Понимающий шепот. Звук был отчетлив ранним утром, когда среди шелестящих веток клубился туман и Лаванда могла ощущать дымный запах ночи, сохранявшийся в коре секвой.
Хотя Лаванда и не верила в Бога, она верила во время. Последние двадцать три года она приходила сюда каждое утро, и деревья видели, как она эволюционировала. Они приняли ее девочкой, сломленной и бродяжничавшей в грязных джинсах, и утешали сейчас, когда ей исполнилось сорок шесть лет и она стала совсем другим человеком. Этот запах всегда возвращал ее в прошлое, на веранду за фермерским домом, где дул горный ветер, пахнущий кедром. Иногда Лаванда улавливала аромат молочного дыхания, видела сложенные бантиком детские губки, взмахи крошечных ручек, и в такие моменты она прижималась лбом к пятнистой коре и молилась.
Лаванда пробиралась сквозь утренний полумрак. Она проскользнула мимо корпуса «Ель», затем мимо «Осины», «Магнолии» и «Папоротника». Главный дом, «Секвойя», возвышался на холме, единственный огонек горел в глубине кухни, где Саншайн уже замешивала дневной хлеб, раскатывая тесто красными, покрытыми шрамами пальцами. Она проскользнула мимо веревок с бельем, колышущимся, как чистые белые призраки, мимо лошадей, дремлющих в стойлах. Войдя в лес, Лаванда сосредоточилась на своем дыхании, отмеряя вдохи, как научилась на групповых занятиях. Свежий холодок проник в носовые пазухи, пробудив ее сонный разум.
Добравшись до поляны, Лаванда опустилась на колени у подножия дерева.
Sequoiadendron giganteum – красное дерево, огромное и, по сути, недосягаемое. Когда она прислонилась лбом к расщепленному стволу, ее охватило чувство безграничной щедрости. Дерево отвечало на ее любовь взаимностью; Лаванда не принимала это как должное.
Однако сегодня у нее были вопросы. Сегодня она думала о Джонни и фермерском доме, о своих мальчиках, о том, что произошло уже несколько десятилетий назад, но все еще терзало ей душу. Когда в листве зашелестел ветерок, Лаванда задала вопрос, который так старательно держала в себе, – прошептать его было все равно что поделиться тайной.
– Что я наделала?
Дерево никогда не отзывалось на отчаяние. Лаванда прижалась губами к коре, их обожгла терпкая смола.
