У нее были мужчины. Мужчины с татуировками, мужчины с хвостиками, мужчины с мертвыми глазами, только что вернувшиеся из Вьетнама. К удивлению Лаванды, у нее была и подруга – танцовщица из клуба. Она провела несколько месяцев с этой женщиной, студенткой художественного факультета, которая танцевала, чтобы обеспечить свою больную мать, любила Led Zeppelin и обставляла всю свою квартиру растениями в горшках. «Так кто ты все-таки?» – спросила она однажды утром. Лаванда понимала, что та ждет ответа, но только пожала плечами. Большую часть времени она едва чувствовала себя человеком.
Танцовщица рассказала Лаванде о коммунах. «Прокатись по побережью, и ты их найдешь». Местность была усеяна автономными поселениями вроде «Тихой долины» – пристанищами, которые сулили исцеление и единение. Лишь по чистой удаче Лаванда не попала в одно из тех сообществ, которые быстро одичали или превратились в секты, – за последние двадцать лет большинство коммун распались. Недостатки руководства. Мужское эго. Лаванде невероятно повезло, что она остановилась в «Тихой долине» – группа из тридцати женщин, потом их число выросло до шестидесяти, – основанной двумя психологами, Джунипер и Роуз. Их миссия перекликалась со второй волной феминизма, мелкомасштабным разрушением патриархата и его многочисленных атрибутов, с акцентом на поведенческой терапии для травмированных женщин. Роуз умерла, но Джунипер по-прежнему проводила сеансы в корпусе «Секвойя». Женщины «Тихой долины» жили полностью за счет земли и дополнительного дохода от гамаков, которые они плели из натуральных материалов и продавали по всей стране – в магазины сувениров и товаров для здоровья. Лаванде нравился бесспорно привлекательный девиз «Тихой долины»: «Распахнутые глаза, открытое сердце».
Иногда Лаванда все еще скучала по мужчинам. По их грубости. По их неуправляемости. Изредка Джунипер позволяла какому-нибудь мужчине – брату, сыну или мужу – ненадолго погостить, но лишь при условии, что они признают главенство женщин в коммуне. В такие периоды атмосфера менялась, становилась напряженной. Лаванда иногда задумывалась над этим вопросом: «Так кто ты все-таки?» – и любила «Долину» за то, что здесь это не имело значения.
В тот день, двадцать три года назад, Лаванда вышла из скрипящего автобуса на грунтовку, ведущую в долину. Изнемогая от усталости, она впервые увидела величественный корпус «Секвойя» с блестящими солнечными батареями на крыше, и ее охватил благоговейный трепет перед красотой и совершенством этого места. Гигантские покачивающиеся деревья, словно стражи. Запах свежей травы и полевых цветов. В одной руке Лаванда сжимала небольшую сумку с пожитками, а в другой – свой живот. Ее тело так и не вернулось в прежнюю форму – морщинки и складки постоянно напоминали о том, что с ней было. О том, что она оставила позади. Лаванда защипнула кожу на животе, сжимая плоть, доказательство прошлой жизни, и ступила в пыль.
Лаванда пристегнулась на переднем сиденье фургона. Женщины из группы терапии выстроились в очередь на краю тропинки: одна за другой они подходили, шепча стихотворные строки в открытое окно. Рильке от Лемон, Йейтс от Брук и несколько текстов песен Джони Митчелл от Пони. Столкнувшись с перспективой внешнего мира, Лаванда подумала о том, как странно они выглядят в своей самодельной одежде, с торчащей щетиной одинаково коротко подстриженных голов (Джунипер поощряла в них неженственность). Когда настал черед Саншайн, та разжала пальцы Лаванды и вложила в ее ладонь статуэтку приносящего удачу Будды, которая стояла на тумбочке Саншайн.
День был ясным, свежим и безоблачным. Идеальная калифорнийская осень. Пока Хармони вела фургон по длинной грунтовке, Лаванда рассматривала полупрозрачного нефритового Будду. Он лежал на ее ладони, неказистый, аляповатый, маленький. Она сунула статуэтку в карман рубашки, а затем с прерывистым вздохом провела пальцем по краям папки из манильской бумаги.
Ей не нужно было открывать ее. Большинство страниц она запомнила. Они успокаивали ее в клаустрофобной тесноте фургона – отчеты, которые Лаванда знала наизусть, номера телефонов, которые она бездумно переписала, распечатанные электронные письма, над которыми она трудилась в конторском помещении в корпусе «Секвойя». Теперь, когда Лаванда вертела в руках папку, лежавшую у нее на коленях, к ней пришло тошнотворное понимание: она потеряла контроль. Она не хотела этого. Она позволила доброте женщин затмить все, а теперь устремлялась навстречу своему кошмару.
И все же это имя. Услышав его однажды, Лаванда сразу поняла, что никогда его не забудет.
Эллис Харрисон.
«Что такого ужасного может случиться? – спросила Хармони, убеждая Лаванду нанять частного детектива. – Что такого ужасного ты можешь выяснить?»
