Бариста принес Лаванде чай – пустую кружку и мудреный чайник. Лаванда подумала, что в Шерил есть некая жесткость, но не жестокость. Скорее мудрость. Уверенность в себе, от которой Лаванда вся сжалась. Всего год назад эта женщина, вероятно, пережила 11 сентября. И все же она сидела здесь, не выказывая никаких признаков травмы.
Шерил оценивающе прищурилась:
– С вас когда-нибудь писали портрет?
– Эм-м-м, – замялась Лаванда. – Нет.
– В самом деле? Я имею в виду ваше лицо. В нем целые миры.
Лаванда понятия не имела, что с этим делать, и Шерил, похоже, решила не настаивать. Она пошевелилась, и атласное платье натянулось на ее коленях. Внезапно Лаванда совершенно ясно представила себе квартиру Шерил: высокие потолки, позолоченные оконные рамы, картины на стенах. Все наверняка было ярким и продуманным. Современный диван, отреставрированный дубовый стол, безделушки из других стран, выставленные рядом с первыми изданиями сборников поэзии. Именно такую альтернативную обеспеченную жизнь Лаванда иногда воображала для себя – фантазия, в которой все с самого начала было бы по-другому.
– Итак, – приступила Шерил. – Вы хотели поговорить.
– Я хотела спросить… – пробормотала Лаванда. – Какой была его жизнь.
– Я рада, что вы обратились ко мне, – сказала Шерил. – А не… ну, не к Эллису.
– А он знает?
– Да, он всегда знал, что его усыновили. Но он не знает о нашей встрече. Я не хотела добавлять ему забот.
К горлу Лаванды подкатил неприятный комок.
– Он счастлив? – спросила Лаванда.
– О да, – ответила Шерил. На ее лице появилась искренняя улыбка. – Пожалуй, я никогда не встречала никого счастливее.
– Он вырос в Нью-Йорке?
Шерил кивнула.
– Сейчас он живет на севере штата. Раньше мы каждое лето снимали домик в Адирондакских горах – мы подумали, что ему пойдет на пользу поддерживать связь со своими корнями, а Эллис всегда любил горы. Он живет там с тех пор, как окончил школу. Его приняли в Нью-Йоркский университет, но мы с Денни видели, что там он несчастлив. Эллис хотел чего-то другого, большего, чем мог дать ему город и чем все ожидали. В июне он познакомился с Рейчел. В августе мы узнали, что она беременна. Иногда жизнь сама помогает нам найти наше место, не так ли? В общем, они открыли ресторан. Эллиc печет невероятный дрожжевой хлеб.
Невыносимая тяжесть сдавила грудь Лаванды, не давая дышать. Она отчаянно жалела, что позволила Хармони уговорить ее на это. Это было чересчур.
– Значит, есть… внук или внучка?
Шерил кивнула. Она наклонилась вперед, словно подсолнух, обдав Лаванду ароматом дорогих изысканных духов.
– У меня есть идея. Почему бы нам не пойти в галерею? Открытие только через час, но все уже готово. Я могу провести вам индивидуальную экскурсию.
Это предложение показалось Лаванде великодушным. Протянутая рука. Она вышла вслед за Шерил из кофейни, ее дымившийся чай остался нетронутым на столе.
День потемнел, серое небо предвещало грозу. На улице было многолюдно и шумно – Лаванда почувствовала облегчение, когда они добрались до витрины магазина в конце квартала.
Сама галерея представляла собой просто небольшую белую комнату. На крыльце перед дверью калачиком свернулся нищий, но Шерил уверенно перешагнула через него и провела Лаванду внутрь. В углу комнаты две молодые женщины в рубашках расставляли на накрахмаленной скатерти бутылки с вином и бокалы.
– Я назвала ее «Родина», – радушно сказала Шерил, указывая на дальнюю стену, где на равном расстоянии друг от друга были развешаны рамки. – Она призвана показать, как мы всегда изобретаем себя заново, создавая новые дома по мере наших разнообразных эволюций. Изображенная здесь семья одновременно эволюционирует и остается неизменной. Мне хотелось исследовать этот парадокс.
Лаванда подошла поближе к центральной фотографии.
Ошибиться было невозможно.
Малыш Пэкер. Уже не малыш. Уже большой.
Эллис Харрисон был ничуть не похож на ребенка, которого она помнила.
«Еще бы, – укорила себя Лаванда, – ведь тогда он был слишком мал, просто крошечный комочек». Но фотография не оставляла сомнений. Это был ее сын. Портрет был сделан в ослепительных цветах: Эллис стоял у обшитой панелями стены, выкрашенной в насыщенный оттенок синего. Он мудро смотрел в объектив, и поперек его щеки тянулась полоса чего-то темного. Уголь или, может быть, какая-то еда. Его веснушки были рассыпаны знакомыми узорами – на носу в виде созвездия Большой Медведицы, в точности как у Лаванды. Глаза с тяжелыми веками и светлыми, почти прозрачными ресницами тоже принадлежали Лаванде. Она поняла, почему Шерил наблюдала за ней с хищным любопытством. Мальчик так очевидно был сыном Лаванды. Сходство с Джонни исчерпывалось подбородком.
Лаванде не хотелось плакать, но напряжение этого дня достигло предела. Оно отдавалось болью в челюсти.
На следующей фотографии – девочка лет шести. Одной рукой она тянулась к Эллису, а другой к чему-то на тротуаре. К одуванчику.
– Ее зовут Блу, – произнесла Шерил за спиной.
– Блу, – повторила Лаванда.
Шерил закатила глаза:
