С годами Лаванда научилась разным видам любви. Дружеская любовь, разговоры по душам поздними вечерами. Любовь к вечеринкам, виски при лунном свете. Сексуальная любовь, окрашенная в пурпур, – в ней Лаванда наконец-то научилась потягиваться, просыпаясь по утрам. Но теперь, в мрачном ущелье ее памяти, все стало очевидно. Ничто не сравнится с любовью, которую испытываешь к собственному ребенку. Чувство, впечатанное в саму природу. Исконное, выкованное эволюцией. Хроническое и непреодолимое. Все это время оно жило у Лаванды внутри. Глубоко в костях.
Лаванда позволила ночи сгуститься. Это путешествие закончилось. Ужасная ошибка. Прошлое можно открыть и заглянуть в него сияющими глазами. Но входить внутрь слишком опасно.
У ее ног расстилался бархатный залив. Они мелькали у нее перед глазами, словно кадры кинопленки, – каждое драгоценное мгновение, запечатленное Шерил. Лаванда знала, что когда-нибудь она либо очень пожалеет о своей поездке, либо, наоборот, захочет продолжить этот путь. Но сейчас она могла только упиваться странностью случившегося. Жестокостью. Как же это жестоко – создать что-то, а потом отпустить и узнать, каким оно стало, лишь по чужим фотографиям.
Когда подъехала Хармони, Лаванда тяжело произнесла: «Отвези меня домой». Хармони не задавала вопросов, даже не настаивала, чтобы они заночевали в городе, как планировалось. Они стояли в пробке у подножия моста, и молчание в салоне фургона казалось обвинением. Город за окном гремел, как барабан, и у Лаванды возникла горькая мысль, что если мимо по тротуару пройдут ее дети, она ни одного из них не узнает. Она подумала об Анселе, которому сейчас было двадцать девять лет, – женат ли он, любит ли свою работу, есть ли у него дети? Существует ли мир, в котором он все еще в ней нуждается?
Впервые Лаванда позволила себе задаться вопросом. Что, если бы она вернулась? Что, если бы она отправилась на север, а не за четыре тысячи километров на запад, подняла своих мальчиков с деревянного пола и крепко обняла, пообещав никогда не отпускать? Существовала бы тогда Блу? А сама Лаванда? Как бы сейчас выглядела вселенная, если бы она спасла своих детей, а не себя?
Дорогой Ансель.
Я надеюсь, ты чувствуешь запах деревьев. Ты знал, что они умеют говорить? Если когда-нибудь почувствуешь себя потерянным, просто прошепчи что-нибудь коре.
Дорогой Ансель.
Надеюсь, мир был добр к тебе. Надеюсь, и ты был добр к нему.
Дорогой Ансель.
Любовь моя. Сердце мое. Мальчик мой. Я…
Дом. Запах листвы, втоптанной в землю. Влажный дуб, чад от кухонной плиты «Секвойи». Лаванда со скрипом открыла дверь в свою комнату – ее мягкое и уютное стеганое одеяло лежало сложенным на краю кровати, точно в том виде, в каком она его оставила.
На следующее утро женщины прочитали вслух стихотворение. Сама Джунипер попросила распечатать копии из сборника Мэри Оливер, любимой поэтессы Лаванды, и положила по листочку на каждую чистую тарелку для завтрака. Хармони была смущена – когда она положила руку на плечо Лаванды, чтобы освободить ее от мытья посуды, ее пальцы дрожали, словно она понимала, что совершила ошибку. Хармони была не виновата; Лаванда могла винить ее только за саму идею. Лаванда вошла в ту галерею по собственной воле.
После ужина они с Саншайн прогулялись по долине. Они погрузились в вечерние сумерки, неясный стрекот насекомых, сонный шелест птиц в гнездах. Когда костры были потушены, огоньки один за другим погасли и «Тихую долину» окутал сон, Саншайн последовала за Лавандой в ее спальню. Они не стали включать свет и, полностью одетые, забрались под одеяло. Лаванду трясло от горя, и Саншайн нежно обняла ее сзади, успокаивающе прижавшись к ее подрагивающей спине. Возможно, в другой жизни Лаванда повернулась бы лицом к Саншайн, позволила бы своему языку спросить о том, чего она хочет. Но это была жизнь Лаванды, а Саншайн – просто хорошая подруга, которая знала, что ей нужно – пеленание, убаюкивание, успокаивающее тепло кожи.
Когда Саншайн уснула, Лаванда встала в великодушной темноте. Она отодвинула стул от стоявшего под окном стола и опустилась ноющими бедрами на жесткое сиденье. Чистый лист бумаги светился в лунном свете. Ручка в ее руке блестела, как кинжал.
«Дорогой Ансель», – думала она, вдавливая чернила в бумагу. Послание, которое она хотела написать, но знала, что никогда не отправит, – еще одно дополнение к вселенной «что, если».
Дорогой Ансель.
Расскажи мне. Покажи мне. Дай мне посмотреть, кем ты стал.
– Нагнись, – приказывает надзиратель. – Сними штаны.
В новой тюрьме пахнет по-другому. Раствором, скрепляющим старые кирпичи, влажным бетоном и паром, поднимающимся из соседнего здания – фабрики, где заключенные общего режима делают комковатые матрасы для общежитий колледжей.
– Сними штаны, – повторяет надзиратель.
