– Вообще-то ее зовут Беатрис, но местные прозвали ее так. Она не по годам развитая девочка, очень чуткая. В прошлом месяце они нашли в коробке у нее под кроватью раненого садового ужа – она ухаживала за ним, пока тот не выздоровел. – Шерил усмехнулась. – А это ресторан. «Синий дом».
Следующие фотографии были сделаны в ресторане. Блу сидит на кухонной стойке, а симпатичная брюнетка нарезает зеленый лук в большую миску. Эллис и женщина, его жена, занимаются какими-то делами у промышленной плиты: камера запечатлела блеск лопатки, клубы пара, мусорное ведро, переполненное шелухой от кукурузных початков. На одном из снимков Блу, обхватив губами соломинку, тянет газировку из пластикового стаканчика. На другом сидит в кабинке с картошкой фри в носу, изображая моржа. От последней фотографии Лаванда задохнулась. Эллис и его жена, ссутулившись, сидели за длинной дубовой барной стойкой, по-видимому, не замечая, что их снимают. Малышка Блу уютно пристроилась между родителями, и те с обеих сторон прижались щеками к ее голове. Лаванда почти ощущала запах волос девочки. Детский аромат, липкий и сладкий.
– Пожалуйста, – сказала Шерил.
Сердце Лаванды гремело, как обезумевший оркестр.
– Пожалуйста, Лаванда. Обещайте, что не поедете к нему. Эллис знает себя, свой мир, свою жизнь. Он уже долгое время был совершенно счастлив без вас.
Шерил стояла, повернувшись к фотографиям, скрестив руки на груди, и на ее лице было написано знакомое выражение. Лаванда инстинктивно узнала его. Много лет назад она сама испытывала нечто подобное к этому же ребенку. Защита и любовь, отчаяние и самопожертвование.
– Ладно, – выдохнула Лаванда и отвернулась от фотографий, не в силах больше смотреть. Она ужасно расклеилась, из глаз уже текли слезы. – Мне пора. Спасибо, Шерил. Спасибо, что показали мне.
– Вы не останетесь на открытие?
– Пожалуй, не стоит. – Лаванда двинулась от Шерил к выходу. Небо за окном потемнело и стало по-вечернему фиолетовым. – Только один последний вопрос. Мой второй сын, Ансель. Эллис знает о нем?
– Нет, – тихо ответила Шерил. – Эллис никогда не знал о брате. Мы видели его только один раз. В больнице, когда приехали за Эллисом. Социальный работник провел меня из отделения интенсивной терапии для новорожденных в педиатрическое отделение. Он сидел в кресле-мешке в маленькой комнатке и читал книгу. Через стекло он выглядел нормально. Здоровым. Невредимым.
– Что произошло после этого?
– Не знаю. Они, конечно, просили. Но мы не могли взять обоих.
Зависть вдруг поразила Лаванду. Как пощечина. Шерил казалась такой непринужденной в этой стильной аскетичной комнате, в своей красивой одежде, среди своих суетящихся сотрудниц. Шерил была грациозна. Шерил была уверена в себе. Шерил была достаточно уверена в своем понимании мира, чтобы искажать его цвета, превращая темное в светлое, а яркое в пустое. Она была добра к Лаванде без всякой на то причины. В другой жизни, подумала Лаванда, все это принадлежало бы ей – цвет и утешение, чистое чувство убежденности. Хорошая мать, довольная жизнью.
– Вы просто оставили Анселя там? – спросила Лаванда, удивляясь обвинению, прозвучавшему в ее голосе.
Взгляд Шерил смягчился, как будто она видела Лаванду насквозь, до глубины души.
– О, Лаванда, – сказала Шерил. – Ансель никогда не был нашим ребенком. Он был твоим.
Уже стемнело.
Галерея бесцеремонно выплюнула Лаванду обратно на улицу. Одеревенелая от потрясения, она на неверных ногах брела по тротуару, воспоминания хлынули из ее груди, затмив все вокруг. Она шла, пока все здания не стали выглядеть по-другому, пока образы с фотографий Шерил не растворились в лабиринте и хаосе ее мыслей.
В конце концов Лаванда добралась до набережной. Радуясь относительному безлюдью, она скользнула к краю, туда, где бетон встречался с морем. Когда она заткнула уши и посмотрела вверх, пустая беззвездная ночь показалась ей почти домом. Лаванда, пошатываясь, двинулась вперед, городские потоки-капилляры пульсировали, не касаясь внутреннего оцепенения этого дня.
Воспоминания захлестнули ее. Она захлебывалась ими. Пыльный желтый матрас, на котором она прижимала к себе сыновей. Засохшая кровь у нее под ногтями. Она все еще ощущала запах Анселя, его жестких грязных кудрей, все еще чувствовала прикосновения его мягких липких ладошек после дня, проведенного во дворе. Все еще видела малыша, нежащегося в крепости из простыней, ниточку слюны, протянувшуюся от подбородка к груди.
Ее молекулы. Сама ее душа. В безопасности, под одеялами.
Лаванда сунула руку в карман своей пеньковой рубашки. Именно для этого она пришивала внутренние кармашки ко всей своей одежде. Там она хранила медальон. Амулет, который она обещала своему ребенку, а затем случайно украла. В тусклом свете города он выглядел потертым, заколдованным. Она не знала, почему все еще носит его с собой, – она не могла заставить себя надеть медальон на шею, но не могла и расстаться с ним.
