Сложенный листок линованной бумаги все еще прижат резинкой, острый уголок впивается тебе в бедро. Письмо Блу. Возясь с поясом, ты пытаешься спрятать бумажку в ладони, но белый уголок неизбежно оказывается на виду. Надзиратели действуют быстро: за считаные секунды тебя прижимают щекой к пыльному полу, вышибив воздух из легких, и вот твои штаны уже спущены до щиколоток. Надзиратели с издевательским смехом разворачивают листок.
– Что это у нас тут?
– Дорогой Ансель, – начинает читать вслух один из них высоким, фальшивым женским голосом. – Мой ответ – да. Я буду там присутствовать. Я не хочу…
Ты изо всех сил пытаешься встать, затем, превозмогая боль в ребрах, покорно снимаешь трусы. Твой пенис, маленький, мягкий и беззащитный, сворачивается в гнезде волос. Один надзиратель проверяет твою прямую кишку, второй глумливо нависает сверху. Он гнусаво зачитывает слова Блу:
– Я не хочу тебя видеть и не хочу разговаривать…
– Перестаньте. Пожалуйста.
Надзиратель жестом дает понять, что, может быть, вернет тебе листок, – сидя голышом на корточках, ты протягиваешь руку. Надзиратель ухмыляется, держа листок за тонкий уголок. Он медленно разрывает его пополам. Потом еще раз и еще, пока длинные белые полоски не превращаются в конфетти. Что-то у тебя внутри рвется в клочья вместе со словами, но ты остаешься на корточках, пока не начинают дрожать колени. Почерк Блу сыпется на пол. Плавно, как падающий снег.
Надзиратели грубо тащат тебя по коридору.
– Пожалуйста, не…
Ты не ожидал, что будешь умолять. Они лишь сильнее тянут, предупреждая. Не сопротивляйся. Твои ноги обмякли от панической нерешительности, но они все равно толкают тебя вперед, не обращая внимания на то, как ты слабо упираешься пятками.
Прямо сейчас ты должен был добраться до ручья. Ты должен был слушать журчание воды, текущей по гладким камням. Ты должен был опустить в ручей одну ногу, а затем, вздрогнув, другую. Ты представляешь, как холод обжег бы тебе лодыжки, как тебя взбодрил бы ледяной поток.
Шок распространяется. Он пульсирует, отдается звоном, обрушивается волнами недоумения. До этого мгновения ты не осознавал, насколько сильно верил. Ты верил, что спасешься или, по крайней мере, умрешь, пытаясь это сделать. Ты верил в это так долго, так всецело, что правда теперь кажется нелепой. Невероятной.
Здесь нет неба. Здесь нет травы. Отсюда не выбраться.
Ты – отпечаток пальца.
Большой палец, плотно прижатый к электронной панели. Никаких сомнений: это ты вытираешь пыль с глаз тыльной стороной ладони, это тебя тянут вперед за браслет наручников, это ты одет в новую белую робу, от которой необъяснимо пахнет мясом. Это ты переступаешь порог. Это ты сейчас здесь, в месте, которое называют Домом смерти.
Камера ожидания маленькая. В корпусе 12 это знаменитое место описывали по-разному, форма и размер всегда различались, они зависели от того, кто вернулся, кто рассказывал об увиденном. Подойдя к двери, ты сразу же замечаешь разницу: в твоей прежней камере в «Полунски» было окошко в стальной двери. В «Стенах» установлена раздвижная решетка.
Сквозь эту решетку было бы так легко коснуться Шоны. Но Шона не работает в Доме смерти. Шона осталась в «Полунски», она ведет Джексона в душ, и ее мясистые руки трясутся как холодец, когда она шаркает по серому коридору. Ты представляешь ее виноватое, ошеломленное лицо, когда ты в последний раз выходил из корпуса 12, – как Шона стояла и беспомощно наблюдала за происходящим, зная, что солгала.
Не было никакого пистолета. Никогда не было никакого пистолета.
Столько потраченного времени. Украденные мгновения, сентиментальные любовные записки, мимолетные прикосновения – все зря. Шона, с ее вихляющими бедрами, неуверенным бормотанием и растрескавшимися, покрытыми язвочками губами, – ничто. Шона слаба. Типичная женщина. Без тебя ее будущее окажется пустым: Шона будет совершать утренние обходы, пить водянистый кофе из своего старого заляпанного термоса, подавать сотни подносов с едой другим плохим мужчинам и в конце концов забудет эти недели, в течение которых она была почти значимой, частью чего-то важного. Тебе почти жаль ее.
Но потом ты видишь комнату.
Тебе удается взглянуть на нее только мельком, за долю секунды до того, как тебя запихивают в камеру ожидания. В пяти метрах от тебя, дальше по коридору направо, приоткрыта дверь. Ты видишь лишь кусочек этого легендарного места, мимолетную вспышку. Комната казней. За эту миллисекунду ты успеваешь разглядеть стены отвратительного мятно-зеленого оттенка. Окно, задернутое занавеской. Два задних колеса каталки.
Ты вваливаешься в камеру, жалея, что заглянул туда. Та комната похожа на рай, ад или сам момент смерти: место, которое ты не должен видеть, пока не назовут твое имя.
Три часа пятьдесят четыре минуты.
Мир переворачивается, опрокинутый этой переменой. Ты сидишь на краю новой койки, упершись руками в матрас, и пытаешься понять, как ты здесь оказался.
