У тебя были месяцы, годы, чтобы обдумать такой исход. Все это время ты не представлял, что и в самом деле увидишь Дом смерти. Будущее всегда умудрялось искажаться, принимая гибкие и непонятные формы. Будущее было непостижимой тайной. Ты искренне никогда не предполагал, что будущее может выглядеть так. Это кажется слишком ничтожным, слишком беспомощным для человека вроде тебя.
Ты вспоминаешь того мужчину в «Полунски» – заключенного, известного тем, что он вырвал себе глаз и съел его. Ты распознаешь какой-то темный уголок этого чувства, желания, которое теперь имеет для тебя жестокий смысл. Отчаяние является намеренной и, возможно, самой важной частью этой процедуры. Вот почему тебя заставляют ждать годы, затем месяцы, теперь часы и минуты, превращая всю твою жизнь в обратный отчет. Суть в этом. Ожидание, осознание, нежелание умирать.
«Как ты работаешь на этой работе?»
Ты задал этот вопрос в одну из дневных смен – Шона выглядела усталой, под глазами фиолетовые мешки. В то утро Большого Медведя увезли в «Стены». Когда его вели к фургону, он рыдал и извивался – сто десять килограммов полного опустошения. Большой Медведь, чернокожий мужчина с божественным голосом. Большой Медведь, единственный человек, который, как ты абсолютно уверен, не заслуживал Дома смерти. Двадцать лет назад Большой Медведь смотрел телевизор в своей гостиной, когда к нему ворвалась группа полицейских с ордером, предназначавшимся для человека из квартиры этажом выше. Большой Медведь держал под диванными подушками пистолет. В комнате было темно.
В тот день в отсеке стояла траурная тишина. Единственным звуком был твой яростный шепот, и Шона нервно накручивала волосы на палец, пытаясь успокоиться.
«Как ты просыпаешься каждое утро? – спросил ты, не в силах сдержать гнев в голосе. – Как ты встаешь с постели, зная, что работаешь в такой системе?»
«Такая же работа была у моего отца, – пожала плечами она. – И у брата тоже».
«Но неужели ты никогда не задумываешься о том, в чем принимаешь участие?»
«Не особо», – равнодушно ответила Шона.
Тебе хотелось сказать Шоне, что она винтик в гнусном механизме, что тюрьмы – это те же компании, которые максимизируют прибыль, оставаясь на плаву за счет груды трупов, в том числе трупа Большого Медведя. Ты смотрел новости. Ты читал газеты. Это не твоя проблема, не твоя забота, но все же не случайно, что в отсеке A всего трое белых мужчин, ты один из них. Тебя все это не волновало бы, если бы ты сам не оказался во власти той же безумной системы.
Тебе хотелось поднажать на Шону, но не стоило так рисковать. Ты слишком сильно в ней нуждался. Она вытерла блестевший от пота лоб тыльной стороной ладони – вы оба прислушивались к звукам отсека, непривычно приглушенным: группа мужчин скорбела о чем-то более презренном, чем они сами.
Появляется новый начальник тюрьмы. У него короткая стрижка и квадратная челюсть – под его взглядом ты чувствуешь себя дождевым червем, размазанным по подошве его ботинка.
– Вам понятна сегодняшняя процедура?
– Да.
– Вот описание исполнения приговора, заявление о вашей религиозной принадлежности, копия вашей карты передвижения, список лиц, допущенных к свиданиям, ваше уведомление о наблюдении за исполнением приговора, ваш журнал наблюдения за исполнением приговора, опись личных вещей, медкарта. У вас есть вопросы?
– Нет.
Он просовывает документы под стальные прутья. Ты не можешь говорить, в твоей голове эхом отдаются те первые жесткие вопросы.
«Вы знаете, кто вы?»
«Да».
«Вы знаете, почему вы здесь?»
У тебя не было выбора.
Ответ был утвердительным.
В новой комнате для свиданий.
На Тине тот же костюм, что был утром, хотя кажется, что прошла уже тысяча лет. Сидя за стеклом, ты вспоминаешь самодовольную уверенность, которая переполняла тебя во время вашей последней встречи, и к твоему горлу подступает злость. Невозможно.
– Здравствуйте, Ансель, – произносит Тина в трубку. – Боюсь, у меня не лучшие новости.
Ты знаешь, что она скажет. Ты до боли стискиваешь зубы – ты почти не задумывался об апелляции. Предполагалось, что она не будет иметь значения.
– Апелляция, – продолжает Тина. – Суд решил ее не рассматривать.
– Что вы имеете в виду? – спрашиваешь ты. – Не могут же они просто ее проигнорировать.
– Еще как могут, – возражает Тина. – Это не редкость.
– Но разве вы им не сказали? Разве вы не сказали им, что я… – Ты не можешь произнести это слово. «Невиновен». Тина знает, что это не так. – Разве вы не сказали им, что я не хочу умирать?
Ты жалеешь об этой фразе, как только она слетает с губ. Она звучит по-детски, слишком безнадежно.
– Мы пытались обжаловать решение суда, – говорит Тина, не отвечая на вопрос. – Мне жаль. Мы сделали все, что могли.
Ты ненавидишь ее за эту ложь. Эту лощеную женщину, которая постукивает по столу ногтями, похожими на карамельки, прищелкивая языком между квадратными белыми зубами. И тут тебя внезапно осеняет: Тина считает, что ты заслуживаешь такой кары.
– Мне жаль, – повторяет Тина. – Я…
