Ты не даешь ей договорить. Оценив вес телефонной трубки в своей руке, ты отводишь руку назад. Ты швыряешь трубку в стекло, оно не разбивается, и трубка отскакивает от него с громким разочаровывающим треском. Тина не двигается, даже не вздрагивает.
Как ты и предполагал, подбегают надзиратели. Ты не сопротивляешься, но они все равно обращаются с тобой грубо, заломив тебе руки так далеко назад, что завтра у тебя будут болеть плечи. Завтра. Когда ты бросаешь последний взгляд на Тину, ее голова склонена то ли почтительно, то ли равнодушно, то ли печально.
Тебя грубо вталкивают обратно в камеру. Дверь захлопывается. Ты плашмя лежишь на бугристой койке, прикрыв глаза рукой. Ты пытаешься думать о Блу – обычно мысли о ней тебя утешают. Но только не в этой комнате. Не в этой камере, новой и чуждой. Сейчас, когда ты вызываешь в памяти Блу, она смотрит на тебя со знакомым вопросом.
«Что случилось с Дженни?» – спросила Блу.
Шла твоя вторая неделя в «Синем доме». День был солнечным, влажным и благоухающим. Все утро ты пилил дрова во дворе, и по твоей спине стекали струйки пота.
«Иногда отношения просто не складываются», – ответил ты.
«Почему?» – спросила Блу.
Она держала в руке банку колы с отогнутым язычком, склонив голову набок с надеждой и любопытством.
«Брак – сложная штука», – просто сказал ты.
«Ты все еще любишь ее?» – спросила Блу.
Ты задумчиво вытер лоб рукавом рубашки. Невинная и непонимающая, Блу ждала ответа, и в тебе начала расти волна нежности. К Блу и к этому месту. К ветерку, который ласкал твою соленую кожу.
«Конечно, я все еще люблю ее, – ответил ты. – И хорошие моменты нашей истории еще впереди».
Тогда ты решил вернуться к началу.
Ты впервые увидел Дженни теплым октябрьским вечером.
Первый семестр на первом курсе колледжа. Тебе было семнадцать лет, ты стоял во дворе, как всегда не зная, что делать со своим телом. Ты поступил в Университет Северного Вермонта на полную стипендию – директриса твоей школы расплакалась, услышав эту новость. Ребята в школе никогда особо тебя не любили, но ты всегда ладил с учителями, консультантами и социальными работниками. Ты умел дать им почувствовать себя полезными.
То же касалось и твоих университетских преподавателей: когда нужно, ты был тихим, прилежным и обаятельным. Ты с головой ушел в лекции и допоздна занимался, не обращая внимания на своего мускулистого соседа по комнате, когда тот приходил домой пьяным в стельку. Ты избегал в коридорах общаги визгливых девушек и в кафетерии совмещавших работу с учебой студентов. Ты купил в аптеке очки по случайному рецепту, мир через их линзы выглядел мутным, ведь на самом деле очки тебе не требовались. Ты изучал себя в зеркале ванной. Ты пытался создать нового человека.
Остаток того ужасного лета прошел в тумане. Младенец постоянно кричал, создавая фоновый шум, пока ты накладывал мороженое в рожки и слушал радио рядом с кассой. Никаких зацепок по поводу пропавших Девочек. Поначалу ты носил Девочек с собой: они жили и умирали в твоей памяти, когда ты стоял в очереди в столовой, когда поднимал руку на семинаре по философии. Они жили и умирали в тени деревьев, когда ты посреди ночи шел из библиотеки в общежитие. Ты задавался вопросом: видят ли люди на тебе этих Девочек, носишь ли ты их на виду – или только внутри себя, как любую другую тайну?
Все изменилось, когда ты увидел ее.
Дженни сидела на траве во дворе, и осенний свет сделал все вокруг оранжевым. На ней были нейлоновые брюки и белые гольфы – ее друзья зааплодировали, когда она уверенно сделала мостик, поставив руки на траву. С другой стороны зияющей пропасти лужайки ты смотрел, как пупок Дженни поднялся к небу, ее изогнувшаяся спина была похожа на памятник чему-то святому.
В тот момент ты дал себе обещание. Ты станешь нормальным. Ты станешь хорошим. Ты скомкал воспоминания о том лете и запихнул их поглубже в недра своего неуправляемого тела. Вид ее выгнутой спины растворит этих Девочек, каким-то образом сотрет их. Ты положишь себя на алтарь ее озорной, дразнящей улыбки и мягких косульих глаз, вручишь ей микроскоп.
Ты взял свой блокнот и сделал первый шаг к ней. Такова была великая сила Дженни: не любовь с первого взгляда, а что-то вроде изгнания призраков.
На этом все закончится. Твоя последняя и единственная Девочка.
В ночь перед тем, как все изменилось, Хейзел проснулась оттого, что ей сдавило грудь.
Боль была жгучей, словно в грудной клетке сжался злой кулак. Она села, судорожно хватая ртом воздух, – стояла сентябрьская полночь, по-летнему влажная, и Хейзел, прижимая руки к груди, тяжело дышала в вакууме спальни. Пламя уже угасало.
– Хейзел?
Луис, моргая, приподнялся с подушки. Комнату освещал только потрескивающий монитор радионяни на ее тумбочке, несвежее дыхание Луиса отдавало зубной пастой и курицей с чесноком, которую она приготовила на ужин. С улицы не доносилось ни звука – в их тупичке было тихо, как всегда. Хейзел привыкла к совершенной тишине, но в такие ночи, как эта, тишина обретала индивидуальность. В такие ночи тишина насмехалась над ней.
