Со студией всегда было полно хлопот. Но в определенный момент – когда расписание занятий было составлено, счета за обучение оплачены, а режиссеры для сезонных отчетных выступлений наняты – студия начинала работать как по нотам. У Хейзел был более веский повод для беспокойства. Она пропустит свой вечер вторника. По вторникам Луис купал и укладывал детей. По вторникам Хейзел отправляла Сару домой пораньше и запирала входную дверь. Оставшись одна, она ставила свой любимый диск с Бахом и, наслаждаясь высокими потолками студии, делала разминку у станка. Остальное она позволяла сказать своему телу. Она растягивалась, она прыгала. Она бросалась на пол. В течение этого часа по вторникам у Хейзел не было ни детей, ни медицинских счетов, ни кредита за диплом в области бизнес-администрирования, в котором она, вероятно, не нуждалась, ни колик в животе, ни брокколи на полу, ни криков с требованием десерта. У нее были только ее суставы, напряженные и надежные. Ее одухотворенные мышцы.
Вложив львиную долю наследства Луиса и заняв денег у родителей, Хейзел купила эту студию – тогда это было довольно ветхое помещение. Бóльшую часть работ они с Луисом проделали сами: повесили гипсокартон, покрыли бетон мягким линолеумом, разровняли бульдозером и заасфальтировали парковку. Хейзел еще не была беременна Альмой, и они с Луисом проводили вечера на незаконченном полу, пили пиво среди разбросанных инструментов.
В это время Хейзел редко думала о Дженни. Она с нежностью вспоминала тот период – несколько месяцев, когда она не чувствовала Дженни, а Дженни не чувствовала ее, когда они лишь изредка разговаривали по телефону, касаясь только поверхностных деталей.
Это были лучшие месяцы в жизни Хейзел.
«Когда мы сможем ее увидеть?» – допытывалась мать. «Скоро, – обещала Хейзел. – Но нужно подождать, пока все будет готово». Когда ее родители наконец приехали на своем стареньком минивэне, служившем им еще со времен старшей школы Хейзел, она удовлетворенно прохаживалась по обширному пустому пространству. Ее родители, стоявшие у входа в сверкающую студию, казались маленькими и невзрачными в отражении широкой зеркальной стены. Они осмотрели стойку администратора из красного дерева, подвесные светильники, блестящую стереосистему и просторную гардеробную. На лице матери читался благоговейный восторг. Нескрываемая гордость. Именно так она обычно смотрела на Дженни.
Хейзел уехала в розовых сумерках. Выезжая на шоссе, она приоткрыла окно машины, впуская осенний воздух.
«Я не знаю, что буду делать ночью, – сказала Дженни по телефону буквально на прошлой неделе. – Я выпила столько чая». Она сказала это злобно, словно чашки с настоем ромашки виноваты в ее нервной дрожи и мечущихся мыслях. «А что думает Триша?» – спросила Хейзел. Наставница Дженни не употребляла алкоголь почти двадцать лет. Хейзел никогда не встречалась с Тришей, но Триша каждое утро встречалась с Дженни в кафе через дорогу от больницы. Именно Триша убедила Дженни позвонить Хейзел и начать эти вечерние признания. Триша, чей голос Хейзел слышала на заднем плане, когда Дженни плакала в трубку. «Я всегда хотела детей, – всхлипнула Дженни во время одного долгого разговора. – Но я никогда не думала, что смогу обходиться без этого девять месяцев». Ансель утверждал, что у него неоднозначное отношение к отцовству, и его явно раздражали неугомонные дети Хейзел. Она не могла представить его в роли отца, а Дженни всегда отмахивалась от этого вопроса. Только теперь Хейзел поняла, до какой степени ее сестра запуталась в своих чувствах.
Хейзел было нечего ей посоветовать. Она не могла рассказать Дженни о том, как шепотом читает Альме сказки в мягком свете ночника, или о том, каково стоять над кроваткой спящего Мэтти, глядя, как нежно трепещут его ресницы. Дженни обожала Альму и Мэтти, но Хейзел знала, что за тоску она видит в глазах Дженни. Это была зависть. Ей было стыдно – но передать наконец это чувство сестре оказалось очень приятно.
Она проезжала мимо широких полей, торговых центров. Вечер потемнел до переливчатой атласной синевы.
Дженни стояла над выпечкой. Кафе закрывалось, стулья уже были перевернуты, бариста протирал шваброй углы. В свете витрины с выпечкой медицинский костюм Дженни казался золотым, ее лицо было одутловатым, а волосы, собранные в хвост, растрепались после напряженного дежурства. Хейзел поняла, что, если не считать их волос, которые всегда были одинаково длинными, волнистыми и каштановыми, они с Дженни ничуть не похожи. За последние несколько лет Дженни прибавила в весе, и Хейзел почувствовала себя виноватой за то, что заметила это. Сестра раздалась в талии и явно приближалась к среднему возрасту. Впервые в жизни Хейзел смотрела на Дженни и совсем не видела себя. Незнакомый человек никогда не задал бы сейчас этот вопрос: «Вы близняшки?» Во рту у Хейзел и так было невыносимо кисло после дороги, а эта мысль добавила ей едкой горечи.
Дженни обернулась:
– Ты здесь.
