Хейзел притянула сестру за плечи и крепко прижала к себе. Он все еще чувствовался за ароматом круассанов и кофейной гущи. Запах Дженни – фруктовые волосы, сигареты, дешевый стиральный порошок.
– Может быть, нам лучше вернуться попозже, – сказала Дженни с пассажирского сиденья.
Машина Хейзел стояла с незаглушенным двигателем на обочине – приземистый одноэтажный арендованный дом выглядел угрожающе. Последний рабочий день Дженни в этой больнице, Ансель должен был быть на работе. Они поехали во время обеденного перерыва Дженни, и, когда под пение Рианны из приемника приблизились к дому, сердце у Хейзел оборвалось: с торца был припаркован белый пикап Анселя. Маяча, ожидая.
– У нас есть список, – неубедительно возразила Хейзел.
Они обсуждали это несколько месяцев. Они тщательно продумали план: погрузить вещи в машину, пока Ансель будет на работе, отвезти все в отель, вернуться и объясниться с ним прямо перед вылетом. В план не входила ночная перепалка или электронная почта Дженни, открытая на компьютере в углу гостиной, пыльный экран которого теперь пересекала трещина.
– Пошли, – сказала Хейзел. – Мы быстро.
Хейзел вышла из машины, ее ладони вспотели. Она попыталась подавить страх и выпрямиться, когда Дженни последовала за ней к двери. В нос ей сразу ударил запах дома Дженни, который она подсознательно помнила по своим давним визитам. Нестираное постельное белье, мусор, слишком долго пролежавший в пакете. Заплесневелый ковер, мебель с барахолки.
– Есть тут кто? – крикнула Хейзел.
Ансель сидел на потертом кожаном диване. В руке он держал сотовый телефон, как будто ждал звонка, а может, этого момента. Хейзел не видела его почти два года и удивилась тому, как изменило его время. Ансель всегда был красив, Дженни таскала его на корпоративные мероприятия как трофей и краснела от гордости, пока остальные медсестры завистливо перешептывались. Но он старел. Гравитация начала делать свое дело. Над поясом джинсов нависал наметившийся пивной живот, а кожа Анселя казалась землистой, тускло-желтой. Очки были заляпаны жирными отпечатками пальцев, лицо округлилось, подбородок обвис. Впервые Хейзел смогла в точности представить, как он будет выглядеть в старости. Грубый, скрюченный. Лишенный всякой внешней привлекательности.
Заросший щетиной рот Анселя скривился в усмешке – Хейзел непроизвольно отпрянула, удивляясь собственному страху.
– А-а-а, – сказал Ансель, и на его лицо мгновенно вернулась маска спокойствия. Похоже, он принял ее тень за Дженни. – Хейзел. Не ожидал тебя увидеть.
Он встал. На какую-то ужасающую секунду Хейзел показалось, что он наклонится, чтобы ее обнять. Она напряглась, готовясь к этому, и к ее страху примешалось кое-что еще – металлическое чувство вины. Ей мельком открылась частичка той сложности, в которой Дженни жила постоянно. Острые углы, леденящие душу тонкости. Хейзел знала о жизни сестры лишь в общих чертах, и то, что сейчас она оказалась в самой ее гуще, потрясло ее.
Ансель протиснулся мимо нее и увидел Дженни, которая, как парализованная, застыла на крыльце за распахнутой, словно челюсть, дверью.
– Твою мать, ты серьезно? – заорал он.
– Мы здесь только для того, чтобы забрать ее вещи, – сказала Хейзел. – Дженни, покажешь мне, где чемодан?
Пока Хейзел доставала чемодан из шкафа, Ансель топтался рядом, небрежно засунув руки в забрызганные краской карманы, – он выглядел почти забавно. Они торопливо прошлись по списку, как попало бросая все в сумку: бюстгальтеры Дженни, рубашки, обувь. Коробку с сувенирами школьных времен, жестянку с серьгами, которые когда-то принадлежали их бабушке. Дженни оставила свои чугунные сковородки и кастрюли, постельное белье, которое много лет назад подобрала в тон ворсистому ковру, средства для волос в шкафчике в ванной. Хейзел запихала в чемодан комок платьев, поспешно сняв их с вешалок и прислушиваясь к дыханию Анселя. Он дышал с присвистом и стоял слишком близко.
– Ты это доказываешь, Дженни, – повторял он все громче. – Ты доказываешь, что я прав.
Спальня была наполнена электричеством, интимным и уродливым. Дженни бросила в сумку охапку футболок, вздрагивая от сдерживаемых рыданий.
– Все в точности как в моей Теории, – сказал Ансель. Хейзел вырвала чемодан из побелевших рук Дженни и потащила его к выходу через прихожую, поманив ее за собой. – Как говорил Сартр. Сама природа любовных страданий делает эту концепцию невозможной. Ничто не может быть полностью хорошим, верно?
– Мне жаль, – полушепотом прохрипела Дженни.
– Иронично, правда? – спросил он, почти смеясь. – Любовь не может существовать в чистом виде – в нее всегда будет просачиваться что-то еще. Плохое всегда найдет себе дорогу.
– Пошли, – уговаривала Хейзел сестру. Они были уже так близко к машине. Она пыталась не обращать внимания на псевдофилософский монолог Анселя, настолько бессвязный, что он звучал как бред сумасшедшего.
– Мне жаль, – бормотала Дженни с крыльца. Сопли текли у нее из носа, когда она, спотыкаясь, спускалась по ступенькам. – Мне жаль.
