Парикмахерша щелкнула ножницами, полюбовалась и протянула ей прядь волос: «Вы только гляньте!» В руке у нее висел отрезанный хвостик Хейзел, все еще перехваченный резинкой. С оставшимися сантиметрами волос («Вылитая Эмма Уотсон!» – воскликнула парикмахерша) Хейзел стала похожа на маленького мальчика. На нимфу или фею из сказок, которые она читала Альме. И да – немного на Эмму Уотсон. Завороженная своим отражением, Хейзел вообразила, что всю жизнь прожила в образе этого неузнаваемого человека, что всегда знала это незнакомое худощавое лицо. Хейзел вытащила руку из-под влажного пеньюара и коснулась родинки-слезинки на своей щеке. Она казалась гораздо крупнее, чем раньше. Не столько изъяном, сколько отличительной чертой, которая делала Хейзел самой собой. Это чувство было восхитительным: Хейзел в эйфории смотрела, как близняшка в зеркале открыла рот в смехе, который был похож на пробуждение, на преображение, на спасение.
Два часа четыре минуты.
Дженни часто говорила, что все происходит по какой-то причине, – ты всегда дразнил ее за эту банальность. Если все происходит не просто так, то как насчет войн? Как насчет рака, стрельбы в школах? Дженни только мудро и задумчиво качала головой, такая смиренная в своей вере. «У всего должен быть смысл, – отвечала она. – Бессмысленная боль – это не человеческий инстинкт. Мы всегда найдем в ней смысл».
Ты называл ее оптимисткой.
«Это не оптимизм, – возражала Дженни. – Просто выживание».
У твоей камеры стоит надзиратель. Он кашляет в руку, отхаркивая мокроту. Ты знаешь, зачем этот надзиратель здесь: наблюдение за исполнением приговора возобновилось. Он будет проходить мимо твоей камеры каждые несколько минут, чтобы убедиться, что ты не покончишь с собой. На самом деле ты не хочешь убивать себя, но сделал бы это, если бы мог: в этой ситуации появился бы смысл, если бы ты ее контролировал. Ты искал и ничего не нашел. Ни шнурка, который можно было бы обмотать вокруг шеи. Ни осколка стекла, которым можно было бы порезать вены. В долгом, жестоком ожидании нет никакого смысла.
– Ансель?
Прибыл капеллан. Под мышкой у него красный сетчатый мешок из «Полунски». Его лысина блестит от пота – с койки, на которой ты лежишь, священник кажется больше, чем когда-либо. Он с лязгом подтаскивает по бетону металлический стул и садится близко к разделяющей вас решетке. В «Стенах» работает другой штатный капеллан, но ты попросил, чтобы из «Полунски» прислали этого, – тебе нравится представлять, как он едет по шоссе на старом универсале с открытыми окнами под тихое бормотание радио.
– Мне дал это начальник тюрьмы, – говорит капеллан, показывая тебе мешок. – Передача от надзирателя Биллингс.
Ты мгновенно узнаешь форму. Твоя Теория. С тех пор как тебя отконвоировали в «Стены», прошло всего два часа, этого времени не хватило бы, чтобы сделать копии в хантсвиллском отделении FedEx, чтобы разослать эти копии издателям, и уж точно не хватило бы, чтобы завезти копию на местную телестанцию. Ты смотришь на мешок, и тебя мутит от осознания правды. Отчаяние расцветает медленно, как сочащаяся рана.
Твоя Теория – твое наследие – никуда не попадет.
Пойти на попятный – это одно. Ты отчасти ожидал этого от Шоны. Но то, что она вернула тебе Теорию таким образом, кажется почти варварством. У тебя нет ни времени, ни ресурсов, чтобы разослать ее самому. Шона это знает. В любом случае без ее участия в плане это было бы бесполезно. Острая, едкая ирония. То, что ты сделал, плохо, но не настолько, чтобы заслужить нужное для Теории внимание. Исправить ситуацию должен был твой побег. Ты, конечно, мог бы разослать Теорию. Но в данной ситуации это бессмысленно.
Никому не будет дела.
«Зачем все это писать?»
Шона спросила тебя однажды, в самом начале. Ты сидел на полу, разложив вокруг себя блокноты, и твои руки были перепачканы чернилами. «Это единственный способ стать вечным, – сказал ты ей. – Я как будто оставляю частичку себя».
«Что именно ты пытаешься оставить?» – спросила Шона.
«Не знаю, – раздраженно ответил ты. – Мои мысли. Мои убеждения. Разве тебе не кажется важным знать, что частица тебя существует за пределами твоего тела? Что-то, что может пережить смерть?»
Шона только пожала плечами:
«Думаю, некоторые люди и без того достаточно оставили».
Ты отсылаешь капеллана прочь. Твои блокноты теперь у тебя. Ты раскладываешь страницы своей Теории по кругу на полу, и они ощериваются, как щербатый рот. Сидя по-турецки среди хаоса, ты рассматриваешь доказательство своей гениальности – разложенное в беспорядке, оно выглядит таким маленьким и неразборчивым. Заметки для чего-то большего, чего-то лучшего.
Итак. Вот и все. После того как тебя не станет, твоя Теория исчезнет, попав в лучшем случае в подсобку, а в худшем – на помойку. Размышления и труды всей жизни канут в забвение. Твой взгляд натыкается на случайную страницу, лежащую на бетоне. «Мораль не конечна, – гласит она. – Мораль не постоянна. Всегда есть потенциал для изменений». Кажется невероятным, что такую фундаментальную вещь, как потенциал, можно отнять.
