– А как же «Синий дом»?
Сначала ты шепчешь это тихо. Страницы на полу не шевелятся, не шелестят, только смотрят на тебя снизу вверх. Тогда ты произносишь это громче. Слова отзываются эхом, глухо отскакивая от стен.
– А как же «Синий дом»?
Даже если все закончится прямо здесь, даже если никто не будет слушать, всегда есть «Синий дом». «Синий дом» – это твоя непоколебимая Теория. «Синий дом» – это доказательство. Ты экспансивен, как и все остальные. Ты сложный. Ты больше, чем просто злодей.
«Синий дом» появился в самый разгар лета. Почти через год после того, как Дженни уехала в Техас. Ты разлагался в одиночестве в Вермонте; Дженни уехала, и твои дни были серыми и тихими. Каждый вечер ты ел холодные хот-доги из пластиковой упаковки, а после ужина тащил любимые предметы мебели Дженни в гараж, где распиливал их на куски бензопилой.
Письмо пришло по почте июньским утром. Ты, еще не закрыв сетчатую дверь, небрежно разорвал конверт, и тебя привел в замешательство округлый почерк на линованном листке из блокнота. Ее первое письмо было простым, всего из нескольких предложений.
«Дорогой Ансель.
Меня зовут Блу Харрисон. До того как моего отца усыновили в больнице недалеко от Эссекса, штат Нью-Йорк, у него был старший брат. Думаю, этим братом могли быть вы».
Ты, шатаясь, дошел до кухни и уронил письмо на поцарапанный дубовый стол. В тот момент вселенная показалась тебе одновременно жестокой и чудесной. Мстительной и всепрощающей. Все эти годы Малыш Пэкер кричал не для того, чтобы тебя наказать. Он кричал, как это делают все младенцы: чтобы что-то тебе сказать.
На следующих же выходных ты отправился в «Синий дом». Ты уже проезжал через Таппер-Лейк, развозя мебель, но на этот раз твое прибытие было переполнено жизнью и смыслом. Небо куполом раскрылось над озером, на глянцево-голубой воде сверкало солнце. Ресторан находился в нескольких кварталах от пляжа, в доме, расположенном на маленьком участке земли. Он призывно подмигивал тебе.
Колокольчик у входа звякнул, когда ты вошел.
Ты сразу узнал ее. Блу Харрисон, ссутулившаяся, застенчивая, шестнадцатилетняя, ждала за столиком в углу, вертя в руках пластиковую соломинку. Встреча с ней была потрясающей, ошеломительной. Пока ты не увидел Блу Харрисон, ты не осознавал, насколько постоянным был этот звук. В темной пещере твоей головы, где много лет плакал младенец, воцарилась тишина – облегчение было обескураживающим.
Блу Харрисон выглядела почти в точности как твоя мать.
В это мгновение Малыш Пэкер, казалось, поднял глаза. Успокоенный, милый и моргающий. Как бы говоря: «Наконец-то. Ты нашел меня».
Саффи умела разгадывать тайны.
Она знала этот зуд. Беспокойное покалывание в кончиках пальцев – погоня и захват, напор и освобождение. Она умела перебирать информацию, дергая за крошечные ниточки, пока не размотается весь клубок. Тайну Саффи могла распутать, а затем изучить: это была точная наука, не допускающая двояких толкований. Но некоторые дела перерастали в нечто более извращенное и сложное; самые страшные тайны превосходили собственные пределы, превращаясь в неведомых чудовищ. Некоторые дела становились каннибалами, которые пожирали сами себя, пока от них не оставалось ничего, кроме хрящей.
Саффи стояла перед шумной толпой, уверенно положив руки на трибуну. Зал, освещенный флуоресцентными лампами, был набит битком, полицейские бурно переговаривались, сидя на пластиковых стульях, следователи невозмутимо прохаживались вдоль дальней стены. Лейтенант Кенсингтон прислонился к двери, зайдя в помещение лишь наполовину, как будто вот-вот собирался сбежать.
Саффи властно откашлялась. Она расправила плечи и, понизив голос, заговорила в микрофон:
– Как многим из вас известно, мы получили дату повторного рассмотрения дела Лоусона.
В зале стало тихо.
– Через две недели, считая с понедельника. Учитывая широкий резонанс этого дела, окружная прокуратура просит нас о помощи: им нужны наши глаза, наши уши и наши максимальные усилия. Я хочу, чтобы до самого суда вы все дышали, думали и срали этим делом.
Теперь она могла вить из них веревки. Как мало для этого требовалось: знакомый хамоватый тон их собственного мачизма, грубость ради грубости. В течение нескольких месяцев, прошедших с тех пор, как ее повысили до капитана, Саффи старательно приправляла свои распоряжения этим фразами – ей нужно было их доверие. Она отрабатывала различные вариации этой речи годами, шесть из которых прослужила сержантом, а затем четыре – лейтенантом. Сейчас Саффи было сорок, она – единственная женщина-капитан в истории отряда B и давно смирилась с тем, что, чтобы руководить ими, ей придется говорить, как они.
– Сержант Колдуэлл, не могли бы вы кратко рассказать о сути дела?
Коринн прислонилась к стене зала, скрестив руки поверх потертой кожаной куртки, и ее голос зазвучал мягко и ровно:
