Но Саффи знала, что ее мать была права – это должно было считаться какой-то формой любви. Преследующей, охотящейся. Пугающей, как звук в ночи. Когда Саффи сидела на коленях у могилы матери, прижавшись лбом к шероховатому камню, осознание этого показалось ей похожим на линьку. От себя к себе. Оттуда сюда. Чудо, бремя, это бесконечное взросление.
– Ваша свидетельница здесь, – говорит капеллан.
Пятьдесят шесть минут, и ты истекаешь страхом. Появилась вялость, но после этих слов она проходит – все становится легче, твои мышцы напрягаются.
– Блу, – говоришь ты. – Она приехала.
Сейчас она старше. Она не хочет тебя видеть. Она не хочет разговаривать. Ты не увидишь ее, пока она не появится в комнате для свидетелей, – с того лета в «Синем доме» прошло семь лет. Она, вероятно, изменилась. Но не имеет значения, насколько выросла Блу. Для тебя ей вечно шестнадцать. Для тебя Блу всегда будет девочкой-подростком за стойкой администратора, с просунутыми в прорези на рукавах толстовки большими пальцами.
Не было никакого грандиозного события. Никакого переломного откровения. Сейчас, когда ты думаешь о «Синем доме», простота вызывает чувство какого-то опустошения: там был лишь покой.
Там был только ты, в высокой траве с Блу. Она расспрашивала тебя о работе, об учебе, о любимой в детстве еде. Она рассказывала тебе истории о своем отце, человеке, которого ты узнал за короткие яркие недели по пересказанным воспоминаниям.
Ты не мог поверить, что эта девочка – результат младенца на полу фермерского дома, трагедии, которая преследовала тебя все эти годы. В ее лице ты нашел отпущение грехов.
В «Синем доме» тебе было легко. Ты сидел за барной стойкой, пока Рейчел и Блу закрывали ресторан, и рассказывал о приемных семьях, о Дженни, о книге, которую ты пишешь. О своей Теории. Блу угостила тебя домашним пирогом, и сладкие кусочки яблок таяли на языке.
В тени сегодняшней ночи правда кажется глупой. Душераздирающе простой. До «Синего дома» ты не знал, кем ты способен стать. Это было мимолетно, эфемерно. Это было трагически просто.
В «Синем доме» ты был свободен.
Тебе приносят последнюю трапезу.
Ты сидишь на полу, прислонившись спиной к койке и держа поднос на коленях: скользкая свиная отбивная, комковатое картофельное пюре, кубик неоново-зеленого желе. Ты разрезаешь мясо ребром вилки – это то же самое мясо, которое подают заключенным общего режима в остальной тюрьме «Стены». Ничего особенного. Пресловутый обычай Последней Трапезы отошел в прошлое, его отменили много лет назад, когда пожелания стали слишком диковинными и в должность вступил новый начальник. Мясо легко разделывается. Ты протыкаешь кусочек и подносишь его ко рту. На вкус он резиновый, солоноватый, нереальный – ты глотаешь, представляя, как он пройдет по твоему горлу, а затем попадет в кишечник, как будет медленно растворяться вместе с фотографией. То, что ты сейчас съешь, не успеет пройти через тебя. Оно будет разлагаться вместе с твоей кожей и внутренними органами в дешевом гробу, оплаченном штатом, на глубине в полтора метра под землей, на безымянном участке на кладбище неподалеку.
Тебя рвет. «Вот и все», – осознаешь ты. Все уже кончено. Ты пропустил свой последний кусочек.
Возвращается капеллан. Он садится возле твоей камеры, поставив стул спинкой вперед, как учитель, пытающийся сойти за крутого. Он держит Библию в кожаном переплете, и его большой палец круговыми движениями гладит обложку.
– Я могу передать сообщение Блу, – предлагает капеллан. – Вы хотите что-нибудь сказать?
Тебе больше нечего ей сказать. Блу уже видела ее – самое неопровержимое доказательство твоей человечности. Твою Теорию, сведенную воедино. В тебе заложена целая галактика возможностей, вселенная потенциала.
– Как они могут это делать? – спрашиваешь ты.
Капеллан сконфуженно морщится.
– Как они могут творить такое, капеллан?
– Я не знаю.
– Та девушка, – говоришь ты. – Блу. Она живое доказательство. Я могу быть нормальным. Я могу быть хорошим.
– Конечно, вы можете быть хорошим, – отвечает священник. – Каждый может быть хорошим. Вопрос не в этом.
Капеллан выглядит невыносимо пузатым. Мясистым, слабым. Тебе хочется просунуть руки сквозь решетку и стиснуть его картофельное лицо в ладонях. Есть проверенные способы, которыми ты все еще можешь вернуть себе контроль: ты мог бы смутить его. Ты мог бы его одурачить. Ты мог бы броситься на решетку, запугать его грубой физической силой. Но эти варианты требуют слишком большой инерции. У тебя осталось сорок четыре минуты, и игра кажется бессмысленной.
– Вопрос в том, как нам отнестись к тому, что вы совершили, – продолжает капеллан. – Вопрос в том, как мы просим прощения.
Прощение непрочно. Прощение похоже нa квадратик теплого солнца на ковре. Ты хотел бы укутаться в него, ощутить временное утешение – но прощение тебя не изменит. Прощение не вернет тебя обратно.
