После долгих прощаний, от которых тебя затошнило, после того как мужчина сел в свою машину и уехал, ты последовал за Дженни через район, полный особняков в стиле имбирных пряников, а затем в район поменьше. Она остановилась перед безликим современным многоквартирным домом, который выглядел так же, как и все соседние дома, выкрашенные в пастельные тона и выстроенные в ряд, словно цветные карандаши. Дженни стояла на крыльце, роясь в сумочке в поисках ключей. Это была та же облупившаяся сумочка из искусственной кожи, которую она носила всегда. Ты знал, что внутри лежат мятые чеки и тюбики гигиенической помады с прилипшими по краям крошками.
В квартире зажегся свет. Темнота упала, как брезент со стропил, и все замерло в эти долгие пульсирующие минуты, прежде чем ты выскользнул из машины. Большой палец мужчины, поглаживавший щеку Дженни. Боль, желание, стыд – все это застыло, прогоркло.
Ты повернул ручку. Заперто.
Ты пинал дверь до тех пор, пока она не распахнулась. Громче и сильнее, чем ты рассчитывал. Позже это станет предметом спора: по версии обвинения, ты совершил особо тяжкое преступление, усугубленное незаконным проникновением в жилище, – и это делало тебя кандидатом на смертную казнь.
Но в тот момент для тебя существовала только Дженни. Она стояла на открытой мраморной кухне спиной к плите – дом Дженни сиял чистотой. Она купила новую навороченную кофеварку, сверкавшую на гранитной стойке, а в вазе на подоконнике стояли свежие цветы. Под чайником горел газ, из динамиков доносилась одна из ее любимых старых песен Шерил Кроу. Песня была квинтэссенцией Дженни, такой заурядной, такой нуждающейся в любви, такой сентиментальной. Катаклизм. В тот момент она была больше, чем Дженни, – она была всеми ими. Каждой женщиной, которая тебя бросила.
«Ансель…» – произнесла она, дрожа от страха. Когда ты вышиб дверь, Дженни испуганно бросилась за кухонным ножом, блестящим и острым, слишком большим для ее рук.
Все было не так, как ты себе представлял.
«Дженни, – хотел взмолиться ты. – Дженни, это я». Ты хотел ту Дженни, которую выбрал за терпение и поддержку, Дженни, которая переворачивалась на другой бок в постели, чтобы прижаться губами к твоей лопатке. Ты хотел ту Дженни, которая верила, что ты можешь стать кем-то бóльшим, чем просто собой. Дженни, которая подарила тебе жизнь, ради которой стоило выживать.
Но на той кухне был только ужас.
Была доля секунды, когда все могло обернуться иначе. Может быть, таких альтернативных секунд были миллионы – если бы кухонный нож не сверкнул в ее руке – если бы, если бы, если бы – все могло быть иначе. Даже когда ты бросился на Дженни, а она подняла руки, защищаясь, что выглядело как капитуляция, ты тосковал по этим другим жизням, по миллисекундам, которые таили в себе бесконечные возможности.
Она была просто Девочкой. Ты был только собой.
Тридцать одна минута.
Ты неподвижно стоишь в дальнем углу камеры. Капеллан ушел, и кончик твоего носа расплющен о стену. Прохладную, шершавую. Твое тело чувствительно к каждому прикосновению, словно в лихорадке.
Похоже, никого это не волнует. Похоже, никто не понимает, что намерение может изменить все. Из всех фактов, которые привели тебя сюда, этот кажется самым важным: та ночь произошла из-за самой твоей сути. Ты не планировал ее, не фантазировал о ней. Ты лишь руководствовался своим представлением о себе. Разница между твоим желанием и действиями должна иметь значение. То, что ты хотел любить Дженни или, по крайней мере, научиться этому, должно иметь значение. Ты не хотел ее убивать.
Не было никакого Вызова.
Ее не пронзила молния.
Когда это случилось, Хейзел разбирала белье, выключив звук телевизора. Складывая школьную форму Альмы, семейники Луиса и собственные потрепанные лифчики, Хейзел ничего не почувствовала. Ни щемящей боли в сердце, ни приступа беспокойства. Она сворачивала носки Мэтти в маленькие разноцветные комочки, пока по телевизору показывали рекламу велотренажера. Самоочищающихся губок. Автострахования.
На следующее утро Хейзел сидела на корточках в саду с охапкой стеблей молочая в руках, когда на заднем крыльце появился Луис. Он был в своих субботних спортивных штанах и помахивал ее телефоном.
– Хейзел, – сказал он. – Твоя мама звонила раз шесть.
Едкий страх был примитивной подготовкой организма. Ее мать никогда не звонила больше одного раза – обычно она оставляла бодрое голосовое сообщение. Ее родители старели. Может быть, кто-то упал. Перезванивая матери, Хейзел вытерла вспотевший лоб предплечьем. Гудки перешли в прерывистые рыдания.
– Мама, – взмолилась она, чувствуя, как внутри у нее все сжалось. – Мама, пожалуйста, что случилось?
– О, милая, – с трудом выговорила мать. – Дженни. Она мертва.
В глазах Хейзел помутилось.
– Ансель. Его задержали. Она была в квартире… кухонный нож…
Хейзел не узнала вопль, вырвавшийся из ее собственного горла.
