Ее пронзила раздирающая боль, которая поджидала своего часа где-то в самых глубинах. Луис парил рядом с ней, когда она оседала на обжигающе горячие половицы крыльца. Голос матери дребезжал из трубки, которую она отшвырнула на три метра от себя. Хейзел уставилась на паутину на ножке стула; паутина была шелковистой и полупрозрачной, в ее центре запуталась одинокая муха.
Время исказилось. Оно растянулось, расплылось. Утро перешло в день резкими всплесками сюрреалистичных минут, которые давили на горло Хейзел изнутри, как воздушные шары. «Тело, – говорил Луис по телефону с ее отцом. – Арест». Шли часы, пронизанные шоком, бессвязные.
Единственной, кому Хейзел хотела бы позвонить с этой новостью, была сама Дженни. Дженни ответила бы бодрым «алло»: в последние месяцы в Техасе она всегда была веселой. «Я кое-кого встретила, – радостно рассказала она Хейзел. – Он хирургический медбрат, и он такой милый. Он готовит мне ужин, мы смотрим телевизор. Ты познакомишься с ним, когда будешь здесь». Хейзел собиралась навестить ее на День благодарения вместе с Альмой – она уже забронировала билеты на самолет. Сейчас она вспоминала мочки ушей Дженни, пушистые и гладкие. Ногти сестры с неровными кутикулами.
Горе было дырой. Порталом в никуда. Горе было такой долгой прогулкой, что Хейзел забыла о собственных ногах. Оно было ударом ослепляющего солнца. Вспышка воспоминаний: босоножки на тротуаре, сонное заднее сиденье, окрашивание ногтей на полу в ванной. Горе было одиночеством размером с планету.
Четыре дня спустя Хейзел стояла на кухне своих родителей, окруженная кастрюлями с холодной едой и далекими голосами. День перешел в хмурый вечер, и поминки были окутаны мглой, которая застилала все вокруг, словно белая пленка на пруду.
Хейзел отказалась надеть черное. Вместо этого она рылась в глубине своего шкафа, пока не нашла ситцевое платье, которое ей подарили на то давнее Рождество. Вересково-серое, под стать оливково-зеленому платью Дженни. Служба была обезличенной, почти оскорбительно незапоминающейся: Хейзел сидела с родителями на передней скамье в церкви, которую они посещали от силы пару раз, пока священник в туманных выражениях превозносил достоинства Дженни. Хейзел покорно прошествовала на кладбище, где гроб медленно опустили в землю под набухшим грозой небом. Несколько часов спустя она все еще сжимала в потной ладони поминальную программу – сложенный лист бумаги с приклеенной фотографией Дженни, дешево распечатанной в оттенках серого: Дженни примостилась на краешке дивана в гостиной, подперев подбородок ладонями, ее улыбка была лучезарной, юной и полной надежд. На пальце Дженни было это ужасное фиолетовое кольцо, кокетливо подмигивающее в объектив.
– Можем уехать, если хочешь, – предложил Луис, положив руку на спину Хейзел и протягивая ей очередной бумажный стаканчик с кофе.
Соседи глазели на них. Тети и дяди обнимали Хейзел костлявыми руками, бормоча соболезнования. Большинство из этих людей пришли исключительно ради зрелища: Хейзел знала, что это было самое ужасное и самое интересное, что когда-либо случалось в их тупике, с коллегами ее отца и женщинами из группы ее матери по аквааэробике. Они осторожно подходили к Хейзел, выстроившись в очередь. «Соболезную вашей потере». Эта фраза казалась пустой и безжизненной, как будто ее потерей был сотовый телефон, забытый на сиденье такси.
– Скоро, – сказала Хейзел. – Дай мне минутку.
В приглушенном хаосе никто не заметил, как Хейзел выскользнула из парадной двери.
В ушах у нее зазвенело от внезапной тишины внешнего мира. Хейзел села в свою машину, припаркованную на другой стороне улицы, потому что подъездная дорожка была забита автомобилями. Пустой квартал тонул в сумерках. Густых, тускло-синих. Отсюда дом казался похожим на экран телевизора, по которому показывают грустное кино. Какое облегчение – побыть одной. Хейзел не стала заводить двигатель, просто посидела, наслаждаясь тишиной, а потом наклонилась и открыла бардачок.
Оно все еще лежало там. Такое же тяжелое, как она помнила. Это проклятое, злосчастное кольцо.
Всего десять месяцев назад Хейзел отвезла Дженни в аэропорт – тогда она видела сестру в самый последний раз. Сейчас, когда она держала драгоценный камень на ладони, в ней закипал гнев. Одновременно всплыло воспоминание, которое она спрятала много лет назад: Ансель в тот день, когда он подарил Дженни это кольцо. Ансель, копающий в лунном свете.
Хейзел, спотыкаясь, вошла на участок родителей через заднюю калитку, фиолетовое кольцо поблескивало, маня ее вперед. Клен был таким же, каким Хейзел всегда его знала, и по-отцовски тянул к ней ветви, словно желая утешить. Хейзел несколько раз обошла дерево по кругу – много зим назад она видела из своей спальни Анселя с лопатой ее отца в руках. Подростком она убедила себя, что это был всего лишь сон, но, когда она обходила подножие клена, ей показалось крайне важным найти то самое место.
