Затем к тебе приходит Дженни. Призрак, обвинение. Нежнейшая сущность. Сейчас она в чистом виде – в мельчайших деталях, повседневных привычках, обыденных воспоминаниях о жизни до этого места. Тоска по тому старому дому. Фланелевое постельное белье, которое Дженни выбрала в универмаге, занавески над раковиной, расшитые кружевом. Бежевый ковер, который никогда не выглядел чистым, пыльный телевизор на стойке. Ты все еще можешь представить ее там. Дженни входит в дом в медицинском костюме, стряхивая снег с зимних ботинок.
«Любимый! – зовет она. – Я дома».
Ощущение Дженни. Фруктовый шампунь, похмельное дыхание. Ты помнишь, как она дразнила тебя, обхватив ладонями твои щеки. «Чувствовать – это нормально», – любила повторять она со смехом, и это всегда тебя раздражало. Но если бы ты мог сейчас вернуться в прошлое, то накрыл бы ее ладони своими, наслаждаясь теплом узловатых пальцев Дженни – единственного человека, который осмелился встать между тобой и миром.
«Пожалуйста, – взмолился бы ты. – Я почувствую что угодно. Только научи меня этому».
Сейчас, оглядываясь назад, ты видишь эту линию. Прямую связь между «Синим домом» и Дженни.
Харрисоны отправили тебя восвояси воскресным утром. Блу и Рейчел стояли на парковке ресторана, скрестив руки на груди, и в их глазах читалось явное беспокойство. «Не возвращайся, – сказали они. – Тебе здесь больше не рады». Ты слышал эти слова много раз в своей жизни, но из уст Харрисонов они звучали по-другому. «Синий дом» просветлил тебя, смягчил, многое доказал – ты наконец стал частью чего-то. Семьи.
Но голос Рейчел был полон решимости. Ты не знал, что и как они выяснили, однако им стало известно слишком многое.
Когда ты забрался в свой пикап и выехал с парковки, ты ощутил в кончиках пальцев яростный зуд. Все расплывалось, искривлялось. Ты смотрел, как Блу и Рейчел исчезают в зеркале заднего вида, провожая твою машину прожигающими взглядами: они боялись тебя.
Ты поехал в Техас. Это заняло четыре дня. Ты и подумать не мог о возвращении в Вермонт, не мог вернуться даже в мотель. Ты оставил все в том сыром тесном номере: свою одежду и наличные, бритву и зубную щетку, фотографию «Синего дома», сделанную пасмурным утром, которую подарила тебе Блу. Опустошенный и кипящий, ты вел машину, размышляя, сколько еще боли может выдержать человек. Отчаяние было паразитом.
Твоей единственной опорой была Дженни. Ее фигура. Ее запах. Ее сонное дыхание на подушке по утрам. Ты нуждался в этом, как в кислороде. Как наивно, как глупо было думать, будто «Синий дом» когда-нибудь сможет ее заменить.
Поэтому ты спал в кузове своего пикапа. Ты ворочался и метался ветреными ночами, пока воздух не стал влажным, а усыпанные листвой шоссе не превратились в пустынные равнины.
Дженни заблокировала твой номер. Со своего ухода десять месяцев назад Дженни звонила только раз – чтобы убедиться, что ты подписал документы о разводе, по конференц-связи слышалось тяжелое дыхание ее адвоката.
Добравшись наконец до Хьюстона, ты заселился в захудалый мотель и нашел общественную библиотеку. На компьютере, зажатом между затхлыми стеллажами, ты набрал ее имя – сразу же всплыл ее профиль в социальной сети. На аватарке Дженни была в пластиковых солнечных очках, с загорелыми и на удивление натренированными плечами. Несколькими днями раньше ее отметили на фотографии трех женщин, стоящих на парковке. «Последний рабочий день Бетани!» – гласила подпись. На вывеске позади них виднелись первые четыре буквы названия больницы. «Гугл» подтвердил – больница была в пригороде. Недалеко отсюда. Твоя грудь затрепетала. Тело мгновенно вернулось в понятную тебе форму.
Надежда полоснула тебя, как лезвие.
На следующее утро ты терпеливо ждал в своей машине возле приемного отделения. Благодаря ее профилю ты узнал, что Дженни сделала стильное каре, но и представить себе не мог, что оно ей так пойдет. С этой стрижкой ее лицо казалось тоньше и длиннее. Дженни выглядела хорошо. В одной руке она держала стаканчик с кофе, а в другой – телефон, и, когда она рассмеялась в трубку, отзвуки ее смеха донеслись до тебя сквозь лобовое стекло. Возможно, все сложилось бы иначе, если бы ты заговорил с ней прямо тогда, среди дня, пока сквозь вращающиеся двери потоком текли люди. Но тебе было слишком любопытно.
Шли часы, твоя история расширялась, маринуясь на жаре. Ты все исправишь – второй шанс. Вы вернетесь в тот дом с занавесками в вишенках, к застывшим на диване ночам. К тому времени, как Дженни вышла, солнце уже окрасило асфальт розовым, и она шла с мужчиной. Мужчина был одет в небесно-голубой медицинский костюм, его угловатый подбородок покрыт щетиной. Он наклонился и медленно поцеловал Дженни в щеку.
Тебя обожгло яростью.
