Всего неделю назад она провела ночь возле «Синего дома». Неделю назад она стояла напротив Блу и Рейчел и рассказывала им то, в чем никогда никому не признавалась. Это принесло легкое облегчение, уютное чувство гордости – вот она, Блу, ровесница остальных, живая и загорелая, в выцветших пластиковых шлепанцах. Пришло чувство вины, затем ужас. Сначала по капле, потом мощным потоком.
Саффи никого не спасла.
На следующий вечер на ее крыльце появилась женщина.
Пальцы Саффи были скользкими от куриных котлет под маринадом, которыми, не принимая отказов, снабдила ее Кристен. Сумеречная лесная дымка просачивалась в окно. Неугомонно стрекотали цикады. Саффи вытерла руки бумажным полотенцем и прошлепала в носках к двери.
У женщины на крыльце были коротко подстриженные волосы. Крупная родинка на щеке. Лицо похоже на открытую, жгучую рану. Саффи мгновенно узнала ее: на фотографии из новостных выпусков Дженни Фиск сидела, наклонившись вперед, на диване и непринужденно улыбалась. Некролог был опубликован в берлингтонской газете: «оставила после себя родителей и сестру-близнеца».
– Извините, что беспокою вас дома, – сказала женщина. – Меня зовут Хейзел Фиск. Я, эм-м-м, кое-что нашла. Меня прислала сержант Колдуэлл, она сказала, что вы захотите посмотреть.
Саффи провела Хейзел в гостиную, где по ковру тянулись нежные полосы сумеречных лучей. Она до этого момента не осознавала, как, оказывается, внимательно когда-то изучала лицо Дженни, – Хейзел была тенью своей сестры, искаженной горем.
Хейзел достала из сумочки пластиковый пакет с кольцом и шкатулку и протянула их Саффи, объясняя, что к чему. Саффи открыла грязную коробочку, стараясь не оставить отпечатков пальцев, – когда она заглянула внутрь, у нее перехватило горло от уныния и тоски. Она должна была почувствовать облегчение. Она должна была испытать удовлетворение. Она была права с самого начала. Но, рассматривая побрякушки, Саффи чувствовала только огромное, мучительное сожаление, тянущую печаль, которая, казалось, просачивалась и впитывалась в ее душу. На дне пакета оно выглядело таким маленьким, таким беспомощным. Фиолетовое кольцо Лилы.
– Это кольцо… – сказала Хейзел. – Он подарил его Дженни в тот же вечер, когда я увидела, как он копает во дворе. Оно как-то связано с этими украшениями, верно?
Саффи чуть не рассказала ей правду. Побрякушки, что они означают. В этом была какая-то извращенная логика: Ансель подарил Дженни кольцо, а затем понял, что сам себя изобличил. Он связал себя с девочками – ему пришлось избавиться от остальных украшений. Или, может быть, дело было в чем-то другом, в каких-то психологических заморочках, разбираться в которых у Саффи не было никакого желания. Это не имело значения. Стыд обжигал Саффи горло, и слова не шли с языка.
Она знала это с самого начала. На протяжении многих лет она наблюдала, как Дженни красит губы, смотрясь в зеркало заднего вида, и выгружает из багажника пакеты с покупками. Она знала, на что способен Ансель, и ничего не сделала. Саффи не могла рассказать Хейзел о глубине своего провала – Хейзел и так смотрела на нее с упреком, который можно было неправильно истолковать как необыкновенно острую скорбь. Саффи знала это выражение. Ее ошибки жили между ними, слишком необратимые, чтобы их признавать.
Саффи проводила Хейзел до ее машины с благодарностью и обещанием. Она сделает для Дженни все, что в ее силах. Саффи стояла на подъездной дорожке, провожая взглядом фары, над тротуаром парило облако вечерних насекомых. Последствия лежали тяжелой тенью, которую Саффи не могла стряхнуть. Это парализующее «что, если». Что, если бы она не проследила за Анселем? Если бы она не вмешалась, если бы позволила ему остаться в «Синем доме»? Что, если время, проведенное Анселем с Харрисонами, было обычным, если его намерения с самого начала были чистыми? Существовал мир, думать о котором Саффи было невыносимо: мир, который быстро поглощал ее собственный, – в котором Саффи превратила Анселя именно в того монстра, каким он был ей нужен.
Девочки по-прежнему приходили. Теперь они повзрослели и сформировались. Они были матерями, путешественницами, кондитерами-самоучками. Поклонницами низкопробных телешоу, болельщицами «Метс»[10], региональными чемпионками по пинболу среди женщин, заядлыми хайкершами, троицей королев караоке. Они встречались за бранчем по воскресеньям, мастурбировали по утрам, любили мороженое, устраивали легендарные вечеринки по случаю Хеллоуина.
Возможности преследовали Саффи, не давали ей покоя, – бесконечное количество жизней, которые они не прожили. Она часто представляла, как Лила, беременная третьим ребенком, поглаживает свой округлившийся живот, молясь о том, чтобы у нее родилась девочка. Девочка была бы более ранимой и в то же время более замкнутой. «Ты только вообрази! – казалось, говорила Лила из глубин подсознания Саффи. – У девочки есть столько возможностей!»
