Россия по сию пору внушает страх предприимчивым иностранцам. В девяностые они ринулись сюда с целью быстрого обогащения. Россия представлялась им клондайком двадцатого века. Только вывозили не золото, а то, что можно забрать у советского народа. Разграбление страны велось не только изнутри, но и снаружи. Многие из этих зарубежных «старателей» пропали в России без вести – пошли на корм рыбам или червям. Других расстреляли прилюдно – акция устрашения всегда действенна. Эти меры напугали иностранцев так, что они до сих пор не хотят связываться с инвестициями в российские предприятия. И не верят, что здесь можно честно вести бизнес, без крыш и откатов. Не без оснований они считают, что человеческая жизнь в России ничего не стоит. Да и откуда возьмется ценность человеческой жизни в стране, где миллионы людей отправляли в топку, чтобы на их костях возвести колосс новой империи?
Между тем, цена человеческой жизни в России – отнюдь не нулевая. Она такая, какую ты сам себе определяешь. И если ты сам не ценишь свою жизнь, другие определят ее нулевой. А может так статься, и с минусовым знаменателем. Ты уверен, что никому не мешаешь в этой жизни? А если все же мешаешь? А если он сильнее? И ценит твою жизнь на порядок меньше – даже не своей жизни, а своего дела?
И все равно, осознавая всю жестокость Родины, мне нужно было проехать полмира и вернуться обратно, чтобы обрести четкое понимание: такому человеку, как я, тепло только там, где он родился. Я плоть от плоти этой страны, я сын этой земли, я часть этой системы…
Помню этот день. Я с одной черной сумкой на колесиках прохожу российскую таможню. Все, что нажил Там, продано за бесценок, деньги вложены в акции и другие ценные бумаги. Сердце слегка замирает. Я отвык от сутолоки, суеты и недружелюбия. На паспортном контроле давка. Народ толпится, нервничает. Кто-то рядом вдруг громко выругался матом. И мне неожиданно от этой брани так похорошело на душе, что захотелось обнять незнакомого матершинника. Просто потому, что он свой, русский.
Потом я купил в буфете аэропорта бутылку российского пива, вышел на улицу, вдохнул воздух – несвежий, пахнущий выхлопными газами, распечатал пиво, и сделал большой глоток из горлышка… Никаких больше бумажных пакетов, необходимости тащиться в бар, чтобы пригубить алкоголь. Свобода, мать вашу, свобода!.. Это несомненно был один из самых счастливых дней в моей жизни. Стоило ли уезжать? Конечно, стоило. Мне не оставили другого выбора…
Меня встречал погрузневший, полысевший, но сохранивший крепость тела Диня. Разгоняя джип до двухсот километров в час на шоссе из Шереметьево, он заметил, что я тяну ремень безопасности:
– Не надо, не пристегивайся.
– А что, можно до сих пор без ремня?
– Да какая, на хрен, разница? Стекла тонированные.
Как же я соскучился по России, понял я, по этой лихой безбашенности и отсутствию четких правил, когда несовершенство законов искупается необязательностью их исполнения, и все вопросы можно решить, минуя бюрократические препоны – одними только наличными. Человек, привыкший жить в нашем обществе, с трудом вживается в иную жизнь – где любое нарушение предполагает наказание, и закон действует неукоснительно. Заплатив однажды крупный штраф за то, что пил пиво на улице (по незнанию, а не по злому умыслу), я почти никогда больше не рисковал повторять этот подвиг. Во всяком случае, когда находился в городской черте – на территории неукоснительного соблюдения закона.
– А помнишь, как в гостинице в Подольске ели черную икру ложками? – вспомнил Диня. – Под водку?
Я кивнул. Это было время, когда мне пришлось в срочном порядке менять места дислокации. Помотало по России. Впрочем, слишком далеко я не забирался. Советы, что пора валить из очередной гостиницы, потому что готовится рейд, приходили прямиком от милицейской крысы – прикормленного оперативника звали Витя. Меня в моих перемещениях сопровождали Диня и Старый. Старый был даже чуть моложе нас, но лоб у него был морщинистый, как у старика, и виски седые. Поэтому его так и прозвали.
– Старый, кстати, погиб, – сообщил через некоторое время Диня. Он вел машину, перемещаясь из ряда в ряд. Неудовольствие участников дорожного движения, жмущих на сигнал, не то, чтобы его не волновало – оно доставляло ему удовольствие. – По-тупому погиб, – Диня посмотрел на меня.
– Давно? – спросил я.
– Лет семь уже. Сидел в машине с корешем, зимой, бухали они там, прямо в машине. Там тепло. Старый смотрит, идет мусор. Ну, он заржал, ты же его знаешь, говорит: «Сейчас весело будет!», окошко опустил, схватил отвертку, кореша за волосы схватил, отвертку ему к горлу приставил и орет: «Слышишь, мент, у меня тут заложник, сейчас я его завалю!» А тот героем оказался, достал ствол и открыл сразу огонь на поражение. У Старого дырка в голове, корешу его ухо отстрелил.
– Действительно, по-тупому, – сказал я.
– Главное, менту этому ничего не было, оправдали его.
– А если бы он заложника убил?
