Она уже давно поняла, что Пейкер права. Маленькая, примитивная, бедная семейная жизнь, но основанная на любви и привязанности… Такая семейная жизнь, что всегда согреет вас теплом, подарит вам детей, у вас будет муж, дом, ваши общие будни, и ничто не встанет между ними и вами. Хотя она не видела никаких достоинств зятя и не могла оправдать выбор Пейкер, она считала Пейкер счастливой: ведь та любила своего мужа. Ох, если бы она могла полюбить своего мужа, но не могла и никогда не сможет.
Значит, вся жизнь стала жертвой одной ошибки. И отныне надежда на счастье заключена только в постыдной любви, которую следует скрывать, и эта любовь однажды может нанести ей ужасную унизительную пощечину и сказать: «Хватит, достаточно!» И что она тогда будет делать?
Она снова вздрогнула, услышав гудок парома – последнего парома: дальше ждать не было смысла, сердце подсказывало ей, что Бехлюля на нем не было. Вдруг к ней пришла горькая уверенность: Бехлюль не приедет, и пока она будет корчиться в муках, он этой ночью насладится объятиями другой женщины.
Как это бывает темными ночами, черная мгла исказила зрительное восприятие и казалось, море уменьшилось, набережная сузилась, берега, словно воспользовавшись непроглядной темнотой, прижались друг к другу. Холмы Канлыджа грозной мрачной громадой наступали на Бихтер, хотели ее подмять под себя. Она не хотела больше находиться в этой комнате, оставив окно открытым, она встала. Через приоткрытую дверь внутрь комнаты пробивался пучок света, в котором плавали мельчайшие пылинки. От кромешной темноты необитаемой комнаты веяло опасностью, словно здесь было совершено преступление. Когда Бихтер сделала первый шаг, ей в лицо пахнуло холодным дыханием. Невольный страх охватил дрожью ее тело, левой рукой приподнимая подол платья, а правой ощупывая пространство, чтобы ни во что не врезаться, она осторожно продвигалась вперед, словно опасаясь разбудить чудовищ, дремлющих в темноте, Она ориентировалась на луч света, проникающий через приотворенную дверь, и отсвечивающую пылинками часть ковра, лежащего рядом с дверью. Вдруг словно чья-то рука сорвала занавес, и темноту пробило потоком света. Дверь распахнули. Бихтер вздрогнула. Еще даже не успев понять, кто стоит у двери, она резко отпрянула назад, за спиной оказался диванчик, колени у нее обессилено подогнулись, и она словно упала на него. Только тут она поняла, что тень, замершая на пороге комнаты, принадлежит мадемуазель де Куртон.
Старая гувернантка, стоя на пороге комнаты с книгами в руках, вглядывалась в темноту, пытаясь разглядеть, что там внутри. Бихтер затаила дыхание. Несомненно, из этой неприятной ситуации можно было выйти, сказав пару ничего не значащих слов, но в эту минуту Бихтер в растерянности от того, что ее застигли на месте преступления, видела свое единственное спасение в том, чтобы мадемуазель де Куртон ее не увидела. Во взгляде этой ведьмы, более чем у остальных, сквозило что-то такое, что Бихтер хотелось сломить ее манеру держать рот на замке и выяснить, что же ей известно на самом деле. Каждый раз, когда она натыкалась на этот взгляд гувернантки, ее передергивало, и она говорила себе: «Она наверняка все знает». Как же так получилось, что в ее взгляде читалось, что ей все известно? Должно быть, с самого начала какой-то незначительный пустяк вызвал у нее подозрительность и подтолкнул ее воображение, затем, ни на минуту не выпуская из поля зрения Бехлюля и Бихтер, следя за каждым их вздохом, в конце концов, хотя она и не получила однозначных доказательств, она разгадала их тайну. И эта правда в ее руках могла стать таким страшным оружием против Бихтер, что та задумала не оружие вывести из строя, а избавиться от его обладательницы. Поэтому мадемуазель де Куртон должна была уехать.
Старая дева давно ждала этого, особенно после того злополучного дня, когда все собирались ехать на свадьбу, с той минуты, когда совершенно нечаянно она узнала тайну Бихтер и Бехлюля и не успела вовремя закрыть за собой дверь. Поэтому когда Аднан-бей издалека начал разговор о том, что Нихаль уже повзрослела, с тем чтобы потом плавно перейти к основной теме: что она уже не нуждается в услугах гувернантки, старая дева сразу поняла, о чем пойдет речь, и, избавляя его от этого трудного разговора, оберегая свою гордость и честь от унижения быть уволенной – если уж так, пусть это будет как у воспитанных людей – сама попросила у Аднан-бея разрешения уехать.
Старую гувернантку в этих обстоятельствах больше всего беспокоила Нихаль, расставаться с нею было так тяжело, что она сознательно оттягивала эту минуту. Но когда тянуть стало уже невозможно, она не нашла в себе силы самой сказать Нихаль об этом и переложила эту задачу на ее отца.
Когда мадемуазель де Куртон вернулась после обеда, Нихаль, как только увидела ее, сразу сказала:
