– Я все знаю, мадемуазель, все-все… Вам ничего не нужно мне объяснять, хорошо? Я сама скажу, когда вам уехать. Пусть это будет как можно скорее, может быть завтра. Пусть все закончится быстро, иначе, я полагаю, у меня может не хватить сил. А сейчас поцелуйте меня, и пойдемте гулять, словно бы ничего и не было.
Пока они гуляли, Нихаль не заговаривала об отъезде. Она даже была весела, только иногда старая гувернантка замечала, что она щурит глаза и поднимает брови и один раз спросила:
– Что с вами, почему вы щуритесь? У вас голова болит?
Нихаль отрицала:
– Нет, может, от солнца…
Когда они вернулись домой, Нихаль сказала:
– Мадемуазель, возможно этот вечер последний вечер, который мы проведем с вами вместе. Сразу после ужина поднимемся наверх и будем говорить с вами обо всем, долго-долго, так, чтобы нам еще как минимум год не приходило в голову увидеть друг друга.
Мадемуазель де Куртон застыла в дверях, не заходя в комнату Бехлюля. После минутного колебания она окликнула:
– Бехлюль-бей, вы тут?
Бихтер дрожала от того, что ее могли заметить в темноте, спрятаться здесь теперь казалось ей таким ребячеством, что она, злясь на себя, говорила: «Дура!». Находится в этот час в этой комнате, особенно когда Бехлюля здесь не было, подойти к окну вдохнуть чистый воздух, это было настолько естественно, что только спрятавшись, она могла вызвать подозрение. Тем более у мадемуазель де Куртон, для нее все будет очевидно, как в плохом романе, который только открыл и уже ясно, чем он закончится. Старая дева могла войти в комнату, могла увидеть ее тут, и что тогда?
На какое-то мгновение она представила, как мадемуазель де Куртон с победным кличем бросается на нее, хватает ее за руку: «Так это вы, госпожа, здесь, в комнате Бехлюль-бея, вы прячетесь, скрываетесь в темноте? Вы, вы сделали так, что меня выгоняют, но, мадам, не я уйду из этого дома, а вы!» Старая гувернантка, наконец решившись, сделала шаг в комнату. Несомненно, она хотела просто оставить здесь книги, которые брала у Бехлюля. Она шла осторожно, как двигаются люди в кромешной темноте, и должна была пройти мимо Бихтер.
Нервы Бихтер не выдержали, и она подскочила словно подброшенная пружиной. В темноте женщины оказались лицом к лицу, дыханием к дыханию. Сердце мадемуазель де Куртон бешено колотилось, она была уверена, что в комнате никого нет, и совершенно не ожидала наткнуться на человека.
– Ах, госпожа, вы меня напугали. Я несла книги Бехлюль-бею.
Бихтер не отвечала. Она была застигнута врасплох, мадемуазель де Куртон тоже не находила слов продолжить разговор. На секунду ей пришло в голову, что Бехлюль тоже может быть здесь, и они могут предположить, что она пришла сюда специально, с целью застать их вдвоем, наедине друг с другом. То, что у Бихтер может появиться такая мысль, выглядело настолько унизительно для такой почтенной дамы, как мадемуазель де Куртон, что ей захотелось одним словом исправить двусмысленность положения и избежать подобного недоразумения:
– Уверяю вас, мадам, – заговорила она, но не намекая на то, что ей все известно, закончить это предложение оказалось невозможно. Она замолчала, словно ей перехватило горло. Рядом с благородной женщиной, которая завтра должна была покинуть этот дом с чувством унижения, что ее прогнали как простую служанку, Бихтер еще сильнее ощутила стыд и низость своего положения – положения женщины, изменившей своему мужу, сдавленным голосом она сказала:
– Мадемуазель, Бехлюль-бея здесь нет, я сама не знаю, зачем пришла сюда, посидела немного у окна и, кажется, задремала.
В темноте в неприятном тягостном молчании они смотрели друг на друга. Мадемуазель де Куртон не ответила Бихтер, слова которой прозвучали, как признание в низком грехе, она испытывала единственное желание – раствориться в темноте, как это полагается приличному человеку, когда перед ним раскрывается чужая тайна, знать которую он вовсе не стремится. Бихтер медленно вышла из комнаты, глаза гувернантки уже привыкли к темноте, она сделала еще пару шагов вперед и тихонько положила книги на круглый столик. Она даже думать не хотела, здесь ли Бехлюль.
Нихаль хотела этим вечером побыть со своей гувернанткой до позднего часа, она легла в кровать пораньше и не отпускала ее от себя, пока наконец сон не овладел ею.
Мадемуазель де Куртон рассказывала о своих планах. Сначала она думает поехать в Париж, побудет месяцок у одной старой родственницы, после этого уедет в далекий, всеми позабытый, захолустный городок одной из провинций и присоединится к своей семье, которая как паук, сплела свою сеть в крыле старого полуразвалившегося дома, сумевшего выстоять под ударами времени. Она описывала эту тихую, провинциальную жизнь, изображая ее в розовом свете, иногда она наклонялась и касалась легким поцелуем бледного личика Нихаль:
– Мне там будет очень хорошо, но я буду очень скучать по своей малютке Нихаль. Но и ты тут будешь счастлива, будешь писать мне, что у тебя все хорошо, не так ли, Нихаль? И тогда, зная, что моя девочка счастлива, я тоже буду счастлива и у меня не будет повода для слез.
